Вера стояла у окна своей комнаты и смотрела на дождь. Капли бежали по стеклу бесформенными потоками, и она думала, что её жизнь похожа на эти капли — бесцельное движение вниз, без права выбрать траекторию.
— Вера! — голос матери прорезал тишину, как обычно, резко и требовательно. — Ему нужно поменять памперс. Я не могу, у меня спина болит.
Спина у матери болела всегда, когда нужно было что-то сделать для Димы. Но не болела, когда она проводила по три часа у соседки за чаем и сплетнями.
Вера закрыла глаза. Тридцать лет. Ей тридцать лет, а она до сих пор меняет памперсы своему брату. Диме двадцать, и он никогда не поправится. Врачи говорили об этом десять лет назад, потом пять лет назад, потом просто перестали говорить что-либо обнадёживающее. Список его диагнозов Вера знала наизусть, как молитву, которая не работает.
— Вера! Ты что, оглохла?
Она медленно развернулась и пошла в комнату брата. Дима лежал на кровати, уставившись в потолок невидящим взглядом. Иногда Вера думала, что он всё понимает, что где-то глубоко внутри этого неподвижного тела заперта душа, которая кричит и не может вырваться. Но чаще она думала, что там никого нет. И не знала, что страшнее.
— Димочка, — тихо сказала она, натягивая перчатки. — Сейчас всё быстро.
Он не ответил. Он никогда не отвечал.
Процедура заняла двадцать минут. Потом нужно было поставить укол. Вера делала это автоматически, не думая. Руки сами знали, куда вводить иглу, как разводить препарат, как фиксировать конечность, которая могла дёрнуться в любой момент.
Когда она вышла из комнаты, отец сидел в своём кресле перед телевизором. На столике рядом — недопитая банка пива. На экране что-то про рыбалку. Отец смотрел туда с отсутствующим видом человека, который давно перестал быть частью происходящего в доме.
— Пап, — попробовала Вера. — Может, пообедаем вместе?
Он кивнул, не отрываясь от экрана. Это был его обычный ответ на всё. Кивок — универсальная реакция, не требующая участия.
Мать накрывала на стол, гремя кастрюлями громче, чем необходимо.
— Суп разогрела. Твоей сестре, — она произнесла это слово с особой интонацией, — конечно, некогда позвонить. У неё карьера, понимаешь ли. Важные дела.
Ольга, старшая сестра Веры, уехала семь лет назад. Поступила в аспирантуру в Москву, потом защитилась, получила место в исследовательском институте. Выходила замуж, разводилась, снова строила отношения. Жила. Просто жила своей жизнью, и Вера ей завидовала.
Отчаянно, болезненно завидовала.
— Она вчера звонила, — тихо сказала Вера. — Спрашивала, как дела.
— Спрашивала! — мать шлёпнула половником по краю кастрюли. — Конечно, спрашивала. Легко спрашивать из Москвы. А кто здесь всё тянет? Кто за Димой ухаживает? Мы с тобой. Вот кто.
Вера молчала. Этот разговор повторялся с небольшими вариациями каждую неделю. Иногда чаще.
— Ольга предлагала нанять сиделку, — осторожно начала Вера. — Она готова платить…
— Чужому человеку я своего сына не доверю, — отрезала мать. — Он должен быть в семье. С родными. Разве я могу довериться какой-то наёмной женщине? Она будет его бить, когда мы не видим. Или украдёт что-нибудь. Или не даст лекарства вовремя.
— Можно проверить, найти надёжного человека…
— Нет. — Мать села за стол, налила себе суп. — Дима — это наша ответственность. Семейная. Бог дал нам испытание, и мы должны его пройти. Твоя сестра сбежала от ответственности, но ты…
Она посмотрела на Веру долгим, тяжёлым взглядом.
— Ты другая. Ты понимаешь, что такое семья.
Вера понимала подтекст. «Ты слабая. Ты никуда не денешься. У тебя нет выбора».
После обеда Вера ушла к себе и достала телефон. Руки дрожали, когда она набирала номер Лены — её лучшей подруги, единственного человека, который продолжал звать её в гости, на дни рождения, на простые встречи, хотя Вера отказывалась в девяти случаях из десяти.
— Лен, ты правда говорила серьёзно? Про комнату?
На том конце провода помолчали, потом Лена ответила осторожно:
— Вер, конечно. Моя соседка съехала месяц назад, комната пустует. Если ты готова платить коммуналку и за интернет вскладчину, она твоя. Но ты же… Ты сможешь?
— Не знаю, — честно призналась Вера. — Но я должна попробовать.
Ещё неделя ушла на то, чтобы собраться с духом. Вера носила вещи к Лене понемногу — сначала книги, потом одежду, документы. Прятала всё в старый рюкзак и выходила якобы в магазин или аптеку. Мать ничего не замечала или делала вид, что не замечает.
В четверг вечером Вера стояла в прихожей с сумкой. Внутри всё тряслось, сердце билось где-то в горле, во рту пересохло.
— Куда собралась? — Мать вышла из кухни, вытирая руки полотенцем. Лицо её вмиг окаменело. — Вера, куда собралась?
— К подруге. Пожить немного.
— Пожить? — Мать шагнула ближе, и Вера увидела, как побелели её губы. — Что значит «пожить»? Ты здесь живёшь. Твой дом здесь.
— Мам, мне тридцать лет…
— И что? — голос матери стал жёстким, металлическим. — Что, возраст даёт тебе право бросить семью? Бросить брата?
— Я не бросаю. Просто… мне нужно пожить своей жизнью. Хоть немного.
— Своей жизнью? — мать засмеялась коротко, зло. — У тебя есть жизнь. Здесь. Дима нуждается в тебе. Я нуждаюсь в тебе. Или ты хочешь быть как Ольга? Эгоисткой, которая думает только о себе?
— Ольга не эгоистка, — тихо сказала Вера. — Она просто живёт.
— Она сбежала! — мать повысила голос. — Сбежала и бросила нас! И теперь ты хочешь того же? Предать семью?
Вера сжала ручку сумки. Надо было уйти. Прямо сейчас. Просто развернуться и уйти. Но ноги не слушались.
— Мам, пойми…
— Нет, это ты пойми. — Мать подошла совсем близко, её лицо было в нескольких сантиметрах от лица Веры. — Куда собралась? Твоё место рядом с больным братом! — отрезала мать. — Он беспомощный. Ему нужен уход круглосуточно. Я одна не справлюсь. Твой отец… — она махнула рукой в сторону гостиной, откуда доносился звук телевизора. — Ты же видишь, какой он. От него никакого толку. Остаёмся только мы с тобой. И ты хочешь меня бросить? Одну? С лежачим больным?
Вера молчала. Внутри боролись два чувства — вина, тяжёлая, как камень, и злость, горячая, разрушительная.
— Я устала, — наконец выдавила она.
— Устала? — мать отступила на шаг. — Ты устала? А я, по-твоему, не устала? Двадцать лет, Вера. Двадцать лет я ухаживаю за ним. С первого дня, когда врачи сказали диагноз. И я ни разу не сказала «я устала». Потому что он мой сын. Наш сын. Наша кровь.
— Но это не должно быть смыслом моей жизни, — тихо произнесла Вера.
— Смыслом жизни? — мать смотрела на неё с чем-то похожим на разочарование. — Смысл жизни — это семья. Это долг. Это любовь, которая не ищет лёгких путей. Но ты, видимо, этого не понимаешь.
Она развернулась и пошла на кухню, бросив через плечо:
— Иди, раз решила. Но не думай, что я тебе прощу.
Вера стояла в прихожей ещё несколько минут, не в силах сдвинуться с места. Потом открыла дверь и вышла.
Лена встретила её чаем и пледом, не задавая лишних вопросов. Вера сидела на чужом диване в чужой квартире и плакала — тихо, почти беззвучно, — пока Лена гладила её по спине и повторяла:
— Ты молодец. Ты справилась.
Но Вера не чувствовала себя молодцом. Она чувствовала себя предательницей.
Звонки начались на следующий день. Мать. Три раза за утро.
— Диме плохо. У него был приступ. Ты должна приехать.
— Я не могу одна поднять его, чтобы поменять бельё. Приезжай хотя бы помочь.
— Ты действительно хочешь, чтобы меня не стало? Сердце не выдержит, я чувствую.
Вера не отвечала. Лена забрала у неё телефон и поставила номер матери на блокировку.
— Она манипулирует тобой, — сказала Лена твёрдо. — Классический приём. Не поддавайся.
Через два дня позвонила Ольга.
— Мама мне названивает, — сестра говорила спокойно, без упрёка. — Говорит, что ты сбежала, что она одна, что Диме плохо. Я понимаю, что это её обычная тактика, но… Как ты? Как ты держишься?
Вера не ожидала такого вопроса. Она ждала осуждения, требований вернуться, обвинений. Но Ольга спрашивала, как она.
— Плохо, — честно ответила Вера. — Чувствую себя мразью.
— Знаешь, я семь лет живу с этим чувством, — в голосе Ольги прозвучала усталость. — Семь лет мама говорит мне, что я эгоистка и предательница. И знаешь, что? Я не жалею. Потому что иначе меня бы сейчас не было. Не физически, а… меня как личности. Я бы растворилась в этом долге, в этой бесконечной петле вины. И ты растворялась, Вер. Я видела это каждый раз, когда приезжала. Ты стиралась.
Вера молчала, сжимая телефон.
— Послушай меня, — Ольга говорила настойчиво. — Не возвращайся. Что бы она ни говорила. Дима в безопасности, с ним ничего не случится. Мама справлялась до тебя, справится и сейчас. Или примет моё предложение с сиделкой, когда поймёт, что у неё нет другого выбора. Но ты не должна жертвовать собой. Никто не должен.
— Но он же брат…
— Он брат, — согласилась Ольга. — И я его люблю. Но любовь не означает самоуничтожение. Приезжай ко мне в Москву. Здесь ты сможешь найти работу, снять жильё, начать жить. Я помогу.
Вера провела бессонную ночь, глядя в потолок чужой комнаты. Ольга предлагала побег — полный, окончательный. Новый город, новую жизнь. Возможность стать кем-то, кроме сестры больного брата и послушной дочери.
Утром она написала Ольге: «Приеду».
Мать звонила ещё неделю. Потом прислала длинное сообщение о том, как Вера разрушила семью, как предала всех, как будет жалеть об этом всю жизнь. Вера прочитала его один раз и удалила.
Ольга встретила её на вокзале с широкой улыбкой. Они обнялись, и Вера впервые за много лет почувствовала, что может дышать полной грудью.
Квартира у Ольги была маленькой, но светлой. Диван для гостей, книжные полки до потолка, окна на парк.
— Здесь ты можешь жить, сколько нужно, — сказала Ольга. — Без условий. Просто живи и ищи себя.
Первый месяц был странным. Вера просыпалась в шесть утра по привычке — время первого укола Димы — и несколько секунд в панике не понимала, где она. Потом вспоминала и снова засыпала. Это было непривычно до боли — спать, сколько хочется. Не вскакивать по будильнику. Не прислушиваться к звукам из соседней комнаты.
Она нашла работу через два месяца — помощник в маленьком издательстве. Небольшая зарплата, но своя. Первые деньги, которые она заработала не для семьи, а для себя.
Ольга научила её простым вещам: ходить в кино одной, покупать себе кофе не потому что надо взбодриться, а потому что хочется сделать паузу, записаться на йогу, знакомиться с людьми.
— Ты десять лет жила в режиме выживания, — говорила Ольга. — Теперь учись жить по-настоящему.
Мать перестала звонить через три месяца. Вера не знала, что это значит — капитуляцию, обиду или просто усталость. Но они с Ольгой каждый месяц переводили домой деньги. Приличную сумму, на лекарства для Димы и сиделку, если мать всё-таки решится.
Вера не спрашивала, что происходит дома. Ольга иногда созванивалась с отцом — он, как ни странно, оказался более разговорчивым на расстоянии, — и передавала новости скупо: «Диме сделали новый курс, состояние стабильное. Мама наняла соседку, она приходит три раза в неделю».
Значит, смогла. Без них смогла.
Вера не знала, что должна была чувствовать, узнав это. Облегчение? Обиду? Что-то среднее?
Она чувствовала освобождение.
Шесть месяцев спустя Вера сидела в маленькой кофейне возле издательства, редактировала рукопись и улыбалась шутке коллеги. Простая ситуация, обычный день. Но она вдруг поняла, что счастлива. Не эйфорично, не восторженно — просто спокойно, ровно счастлива.
Телефон завибрировал. Ольга: «Как дела, свободная женщина?»
Вера написала: «Живу».
И это было правдой.
Вечером она стояла на балконе квартиры Ольги, смотрела на огни Москвы и думала о матери. О Диме. Об отце с его вечным пивом и телевизором. О десяти годах, которые она отдала, и о жизни, которую забрала обратно.
Вина никуда не делась. Она всё ещё была там, тихим грузом внутри. Но теперь рядом с ней было что-то ещё — право на собственное существование. На выбор. На отказ растворяться в чужих нуждах.
— О чём думаешь? — Ольга вышла с двумя чашками чая.
— О том, что я поступила правильно, — ответила Вера.
— Правильно, — кивнула Ольга. — Знаешь, мама когда-нибудь поймёт. Или не поймёт. Это не так важно. Важно, что ты поняла.
Они пили чай молча, глядя на город, который принял их, дал им пространство быть собой, не извиняясь за это.
В комнате Веры на подоконнике стоял маленький кактус — первое растение, которое она купила для себя. Ольга смеялась: «Начинаешь с малого». Но Вера знала, что это не мало. Это забота о чём-то живом, но с правом выбора. Это ответственность, которую она взяла сама, а не получила как приговор.
Иногда, засыпая, Вера представляла, как было бы, если бы она не ушла. Ещё десять лет в той комнате. Ещё десять лет уколов и памперсов, материнских упрёков и отцовского молчания. Постепенное исчезновение.
Она содрогалась и открывала глаза, чтобы увидеть тёмный потолок чужой комнаты. Услышать шум машин с улицы, гудение холодильника на кухне.
Звуки жизни. Своей жизни.
И Вера понимала: она спасла себя. Не от семьи, не от брата, даже не от матери. От собственного согласия перестать существовать.
