– Катюша, у нас новость… – голос матери в трубке был нарочито бодрым, даже каким-то звенящим, и от этой фальшивой ноты у Кати неприятно засосало под ложечкой. Она сразу поняла: новость ей не понравится.
– Слушаю, мам, – ответила она, перекладывая телефон к другому уху и продолжая помешивать кашу для сына. Утренний ритуал, доведенный до автоматизма, не мешал напряженно вслушиваться в интонации Антонины Павловны.
– Мы с отцом дачу продаем! – выпалила мать и замолчала, ожидая реакции.
Катя замерла с ложкой в руке. Дача. Это было не просто шесть соток с кривым домиком и яблонями. Это было Катино детство. Каждый гвоздь в том доме, казалось, был забит при ее участии. Каждая грядка была вскопана ее руками, пока младшая сестра, Светочка, с книжкой сидела в гамаке, оберегаемая от солнца и комаров.
– Продаете? – медленно переспросила Катя. – Почему? Что-то случилось?
– Да что может случиться! – весело отмахнулась мать. – Старые мы стали, тяжело нам. Отец спину сорвал в прошлом году, помнишь? А мне одной не справиться. Да и зачем она нам теперь? Решили, пора пожить для себя. В город перебраться окончательно.
Логика в этом была. Родители жили в своей двухкомнатной квартире в старом фонде, а с мая по октябрь пропадали на даче. Но что-то в материнском голосе продолжало царапать слух.
– Хорошо, – осторожно сказала Катя. – Решили, так решили. А квартира ваша?
– А вот это и есть главная новость! – голос Антонины Павловны зазвенел еще громче. – Мы и квартиру продаем! И покупаем одну, но хорошую, в новом доме! Для Светочки!
Каша в кастрюльке начала пригорать. Катя машинально выключила плиту, но запах уже пополз по кухне.
– Для Светы? – не поняла она. – А вы где жить будете?
– Так с ней и будем! – радостно сообщила мать. – У нее же семья скоро будет, ребенок. Ей нужнее большая площадь. Купим ей хорошую трешку, чтобы и нам с отцом комната была. А ты же у нас молодец, Катюша, ты устроилась. У тебя и муж хороший, и квартира своя. Ты самостоятельная. А Светочке помочь надо. Она у нас такая… нежная.
Катя молча смотрела в окно. «Нежная». Это слово она слышала всю жизнь. Света «нежная», поэтому ей нельзя таскать ведра с водой. Света «нежная», поэтому после школы она отдыхает, а Катя идет в магазин. Света «нежная», поэтому ей купили пианино, которое она забросила через год, а на Катины коньки денег «не было». И вот теперь, когда на кону стояло все родительское имущество, Света снова оказалась «нежной», а Катя – «самостоятельной».
– Мам, – Катя сглотнула комок в горле. – То есть вы продаете свою квартиру и дачу, все деньги отдаете Свете на ее квартиру, и будете жить с ней. А я?
– Катенька, ну что ты как маленькая? – в голосе матери появились обиженные нотки. – При чем тут ты? Мы же сестре твоей помогаем! Родной кровиночке! Ты должна радоваться за нее! Разве не так? У тебя все есть. У тебя муж, сын, ипотека ваша скоро закончится. Ты на ногах стоишь крепко. А Светочка только жизнь начинает. Ее жених, Вадим этот, парень неплохой, но небогатый. Им одним не справиться.
«А мы справились, – горько подумала Катя. – Мы с Андреем пять лет жили на съемных, во всем себе отказывали, чтобы на первый взнос накопить. Никто не спрашивал, нежные мы или нет».
– Я поняла, – глухо сказала она. – Рада за сестру.
Она повесила трубку и долго стояла, глядя на пригоревшую кашу. Чувствовала себя так, словно ее обокрали. Нет, не материально. У нее отняли что-то гораздо более важное – иллюзию того, что родители любят своих дочерей одинаково.
Вечером она рассказала все мужу. Андрей слушал молча, сжав губы. Он никогда не любил ее родственников, вежливо дистанцируясь от их семейных драм. Он видел это лицемерие и фальшь с самого начала.
– Они имеют право распоряжаться своим имуществом, как хотят, – наконец сказал он, когда Катя замолчала. – Но то, как они это делают, – подло. Они просто вычеркнули тебя.
– Она сказала, я должна радоваться, – прошептала Катя.
– А ты и порадуйся, – усмехнулся Андрей. – Порадуйся, что теперь мы им ничего не должны. Ни копейки, ни минуты нашего времени. Они свой выбор сделали.
Следующие несколько месяцев прошли как в тумане. Родители с энтузиазмом занимались продажей. Катя на дачу больше не ездила. Не могла. Мысль о том, что чужие люди будут ходить по ее детству, была невыносимой. С сестрой она почти не разговаривала. Света звонила пару раз, щебетала о том, какой прекрасный жилой комплекс они выбрали, какой там будет вид из окна и как здорово, что «мама с папой будут рядом, всегда помогут с малышом». Катя слушала и молчала. Что она могла сказать? Что это предательство? Света бы не поняла. Она искренне считала, что так и должно быть. Весь мир всегда вращался вокруг нее.
Сделка состоялась. Родители продали и квартиру, и дачу. Сумма получилась внушительная. Все до копейки они вложили в трехкомнатную квартиру для Светланы в новостройке. Сестра тут же вышла замуж за своего Вадима, и они, счастливые, начали вить гнездо. Родители временно поселились у каких-то дальних родственников, пока в новой квартире шел ремонт.
Антонина Павловна звонила Кате регулярно, но теперь в ее голосе сквозило нескрываемое торжество. Она подробно описывала, какую дорогую плитку они выбрали для ванной, какую шикарную кухню заказали.
– Это же все для Светочки, для внуков будущих! – повторяла она. – Надо, чтобы все было самое лучшее.
Катя слушала и чувствовала, как между ней и матерью нарастает ледяная стена. Она больше не спорила, не задавала вопросов. Она просто принимала информацию к сведению. Ее жизнь шла своим чередом. Сын Миша пошел в первый класс, на работе предложили повышение. Ипотека действительно близилась к концу. Они с Андреем планировали летом поехать на море всей семьей. Впервые за много лет.
А потом начались первые звоночки. Ремонт в квартире Светы затягивался. Деньги, как оказалось, имели свойство кончаться. Вадим, зять, становился все более раздражительным.
– Катюш, ты не могла бы нам немного одолжить? – как-то позвонила мать. – Нам на обои не хватает. Тысяч тридцать. Мы отдадим, как только…
– Мам, вы все деньги отдали Свете. Пусть она и решает вопрос с обоями, – спокойно ответила Катя.
В трубке повисла оглушительная тишина.
– Я не ожидала от тебя такого, – наконец произнесла Антонина Павловна ледяным тоном. – Это же для твоей сестры!
– У сестры теперь есть огромная квартира. А у меня – ипотека и сын-первоклассник. Извини.
После этого мать не звонила неделю. Катя чувствовала себя виноватой, но Андрей был непреклонен.
– Ни копейки, – сказал он твердо. – Они сделали свой выбор. Теперь пусть несут за него ответственность. Все. Включая Свету.
Ремонт кое-как закончили. Света с Вадимом и родителями переехали в новую квартиру. Первые недели мать звонила и захлебывалась от восторга. Все было прекрасно. Но очень скоро тональность разговоров снова изменилась.
– Вадим какой-то нервный стал, – жаловалась она Кате. – Все ему не так. Музыку, говорит, отец громко включает. А я, видишь ли, на кухне ему мешаю. А где мне еще быть? Я же ужин готовлю на всех!
Катя молчала. А что тут скажешь?
– Светочка тоже… Раньше была ласковая, а теперь только и твердит: «Мама, не лезь». А я же как лучше хочу! Пыль вот у них протерла, так она обиделась. Говорит, я в ее вещах роюсь.
«Добро пожаловать в реальный мир, мама», – думала Катя, но вслух говорила лишь: «Ну, вы поговорите, притритесь друг к другу».
Проблемы нарастали как снежный ком. Оказалось, что зять Вадим вовсе не горел желанием жить с тещей и тестем. Он терпел их, пока они вкладывали деньги в ЕГО, по сути, квартиру. Но как только финансовый поток иссяк, присутствие стариков стало его откровенно тяготить. Он приходил с работы хмурый, запирался в комнате, а на все попытки тещи завести разговор отвечал односложно.
Света, забеременев, стала еще более капризной. Она разрывалась между мужем и родителями. И, как всегда бывало в ее жизни, выбрала путь наименьшего сопротивления. Она начала вставать на сторону мужа.
– Мам, ну правда, не включайте телевизор так громко, Вадим отдыхает, – говорила она.
– Пап, не ходи по квартире в уличных ботинках!
Мелкие придирки сменялись крупными ссорами. Родители, привыкшие быть хозяевами в своем доме, вдруг оказались гостями. Причем гостями нежеланными. Их комната, которая в планах была «уютным гнездышком для бабушки и дедушки», на деле оказалась самым дальним и темным помещением в квартире.
Кульминация наступила через полгода. Кате позвонила рыдающая мать.
– Он нас выгоняет! – кричала она в трубку. – Вадим сказал, что устал от нас! Сказал, чтобы мы убирались!
– Как выгоняет? – похолодела Катя. – А Света?
– А Света молчит! Стоит и глазами хлопает! Он сказал: «С вашими родителями я жить не буду. Выбирай: или я, или они». И она молчит, Катя! Молчит!
– Куда же вы пойдете? – спросила Катя, уже зная ответ.
– К тебе, доченька! К кому же еще! Мы сейчас вещи соберем и к тебе приедем! Ты же нас не бросишь, кровиночка наша!
Катя медленно опустила телефон на стол. «Кровиночка». Она посмотрела на мужа, который слышал весь разговор. В его глазах не было злорадства. Только тяжелое, усталое понимание.
– Решать тебе, – тихо сказал он. – Но ты знаешь мое мнение.
Весь день Катя ходила сама не своя. Она вспоминала все. Обиды, несправедливость, вечное ощущение, что она – второй сорт. Вспоминала, как копила на первый взнос, отказывая себе в новом платье. Как Андрей работал на двух работах. Как они радовались своей маленькой, но СВОЕЙ двухкомнатной квартире. Их крепости. И теперь в эту крепость ломились те, кто добровольно отказался от нее.
Вечером раздался звонок в домофон.
– Катюша, открывай, это мы! – раздался в трубке голос отца, непривычно жалобный.
Катя нажала на кнопку. Она смотрела на экран монитора, как два пожилых, ссутулившихся человека с чемоданами входят в подъезд. Ее родители. Через несколько минут они уже стояли на ее пороге. Растерянные, униженные.
– Вот, дочка, приехали, – сказала Антонина Павловна, пытаясь улыбнуться, но губы ее дрожали. – Не ждала?
Катя стояла в дверях, не давая им войти. За ее спиной, как молчаливая поддержка, стоял Андрей.
– Проходите на кухню, – ровно сказала она. – Чемоданы оставьте здесь.
На кухне она налила им чаю. Родители пили его молча, с жадностью. Видно было, что они пережили страшный стресс.
– Мы поживем у тебя немного, ладно? – первой нарушила молчание мать. – Пока что-нибудь не придумаем. Нам ведь идти совсем некуда. Света… она нас предала.
Катя посмотрела на мать. В ее глазах была не раскаяние, а обида. Обида на Свету, на Вадима, на весь мир. Она до сих пор не понимала, что произошло. Она считала себя жертвой.
– Нет, – тихо, но твердо сказала Катя.
Родители замерли с чашками в руках.
– Что «нет»? – не понял отец, Николай Петрович, который до этого все время молчал, глядя в стол.
– Вы не будете здесь жить. Ни немного, ни долго. Вообще не будете.
Антонина Павловна медленно поставила чашку. Лицо ее окаменело.
– Ты… что такое говоришь, Екатерина? Ты в своем уме? Мы твои родители!
– Да, вы мои родители, – кивнула Катя, и голос ее наполнился силой, которую она сама от себя не ожидала. – Родители, которые несколько месяцев назад продали все, что у них было, и отдали это моей сестре. Вы сделали свой выбор. Вы выбрали ее. Вы вложили все в ее будущее, в ее квартиру. А меня вы назвали «самостоятельной» и сказали, что я должна радоваться.
Она встала, чувствуя, как дрожат колени, но голос звучал ровно.
– Так вот. Раз квартиру на сестру переписали, к ней жить и идите. Я вас к себе не пущу.
В кухне повисла звенящая тишина. Было слышно, как тикают часы на стене. Лицо матери исказилось.
– Да как ты смеешь! – зашипела она, и прежняя спесь вернулась к ней. – Неблагодарная! Мы тебя вырастили, выкормили! А ты… родную мать с отцом на порог не пускаешь!
– А вы пустили? – спокойно спросила Катя. – Вы пустили меня в свою жизнь, когда решали свою судьбу? Вы подумали обо мне хоть на секунду? Нет. Вы решили, что Свете нужнее. Вот и идите туда, где нужнее. Ее квартира большая. Места всем хватит. Пусть учится нести ответственность за свои хотелки и за ваши подарки.
– Но Вадим… – растерянно пролепетал отец.
– А Вадим – это проблема Светы. И ваша. Не моя. У меня своя семья. Муж и сын. И мой дом – это их дом. И я не позволю превратить его в пристанище для обиженных и униженных, которые сами создали себе все проблемы.
Она открыла дверь кухни и указала в коридор.
– Ваш чай остыл. Думаю, вам пора.
– Ты нас выгоняешь? На улицу? Ночью? – в голосе матери прозвучал уже неподдельный ужас.
– Я не выгоняю. Я не пускаю, – поправила Катя. – Это мой дом. И здесь вам не место. Вы свой дом отдали Свете. Туда и идите. Выясняйте с ней отношения. Требуйте. Подавайте в суд, если хотите. Делайте что угодно. Но без меня.
Отец встал, тяжело опираясь на стол. Он посмотрел на Катю долгим, тяжелым взглядом, в котором не было ни любви, ни тепла. Только холодное отчуждение. Он все понял.
– Пойдем, Антонина, – глухо сказал он. – Нас здесь не ждут.
Мать еще пыталась что-то кричать про божий суд и про то, что Катя еще приползет к ним на коленях, но отец взял ее под руку и почти силой вывел из кухни. Они молча забрали свои чемоданы. Когда за ними закрылась входная дверь, Катя сползла по стене на пол. Ее била дрожь. Андрей подошел, сел рядом и крепко обнял.
– Ты все сделала правильно, – прошептал он ей в макушку. – Ты защитила нас.
Она плакала. Долго, беззвучно, у него на плече. Это были не слезы жалости к ним. Это были слезы по себе. По той девочке, которая всю жизнь ждала от родителей любви и так ее и не получила. Она оплакивала свое потерянное детство и свою оставшуюся в прошлом семью.
Родители ей больше не звонили. Через пару месяцев она узнала от дальней родственницы, что они сняли крохотную комнатку где-то на окраине города. Света родила. С родителями она тоже не общалась, виня их в том, что они чуть не разрушили ее брак. Катя никогда не спрашивала, как они живут. Ей было все равно. Она отрезала. Больно, с кровью, но отрезала эту часть своей жизни. Иногда по ночам ей снилась дача, старые яблони и она, маленькая, ждущая, что мама похвалит ее за прополотую грядку. Но мама всегда шла к качелям, где сидела Света. Катя просыпалась, смотрела на спящего рядом мужа, на фотографию улыбающегося сына на тумбочке и понимала, что все сделала правильно. Ее семья была здесь. А та, другая, умерла в тот день, когда они решили, что одна дочь «нежная», а вторая – «самостоятельная».
