Полноте, могли ли назвать именем монаха хоть что-то в СССР?
Тем более – общежитие.
Пуще того – студенческое пристанище.
В советское время зданию, площади и проч. могли дать имя революционера, героя войны, ученого, писателя и др. Кем должен был быть этот монах, чтоб его у нас столь торжественно почтили?
Илья Ильф и Евгений Петров сразу предупредили, что общежитие числилось за студентами-химиками. Так что ж, в стране великих людей не нашли другой достойной кандидатуры, например Михаила Ломоносова или Дмитрия Менделеева, чьим именем можно было бы назвать «цитадель» будущих ученых?
Мы ведь как привыкли?..
Мы привыкли, что общага – это что-то серьезное. Место, где будущие специалисты начинают путь в Большую жизнь, помогая друг другу в ней остепеняться. Вот как, к примеру, в кино:
- Владимира Меньшова «Москва слезам не верит»;
- Самсона Самсонова «Одиноким предоставляется общежитие»;
- Юрия Чулюкина «Девчата».
Да-да, почти все эти фильмы были комедиями. Но общежития там показывали вполне серьезно. А в картине Самсонова даже размышляли почти социолого-психогически, чуть ли не эпохально:
«– Слово-то какое! Общее житье. И ничего не утаишь…
– Как в аквариуме…
– Ну, почему как в аквариуме? Просто у людей на виду».
Подобные рассуждения очень стыковались с идеологией общества: всё – общее.
А что же в «12 стульях»?
А там в общаге:
- одни включали примус и «цeлoвaлиcь» (читатели понимали, что речь шла о несколько большем, но каким еще словом можно было обозначить то, ради чего молодая пара включала этакую «шумовую защиту»?..);
- другие вовсю ссорились, обсуждая вегетарианскую столовку;
- третий, видите ли, матрас продал, а скелет оставил… Кстати, это побуждает задуматься нас – не был ли конкретно тот студент будущим медиком;
- четвертый, видимо, приходил с ночной смены и постоянно надрывно кричал: «Дайте же человеку поспать!» – потому что в этаком «аквариуме» шум стоял невообразимый, а стены были из тонкой фанеры…
*
*
Словом, несерьезный был народ – эти студенты. Как и полагается людям их возраста! 
В конце концов, как уверяет их гимн еще со времен Средневековья, «для веселья нам даны молодые годы».
Что ж это был за монах?
Бертольд Шварц был не только духовным лицом, но и ученым. Он жил в XIV в. и вошел в историю как изобретатель пороха.
Не спешите спорить. Да, порох изобрели китайцы. Но этого немца считают непосредственно европейским изобретателем пороха. Если вас смутит такое «распределение славы первооткрывателя», вспомните, сколько у нас выделяют, допустим, изобретателей радио…
Впрочем, некоторые считают, что Шварц изобрел не порох, а мортиру.
В целом же этот францисканец много и глубоко занимался химией, за что его даже считали алхимиком. Однако мы в курсе, что в те времена грань между наукой и паранаукой была тонкой даже для самих исследователей, а уж в восприятии внешней публики и тем более.
Он даже фамилию, если верить некоторым историкам, получил не от предков, а как прозвище – после того, как один из химических опытов опалил ему лицо.
Schwarz буквально переводится как «Черный».
А вообще разные исследователи указывают различных реальных химиков, которые могли бы считаться таким монахом. Некоторые же доказывают, что наш монах был фигурой собирательной, сравнивая его на этом основании с Робином Гудом.
Был ли «прототип» у общежития?
«А был ли мальчик?» А было ли общежитие в реальности?
Как мы уже вспомнили, в общаге жили студенты-химики. И неудивительно: ведь Шварц был именно химиком.
Впрочем, неясно, зачем одному из них (с которым водил знакомство «великолепный Остап») понадобился скелет…
В реальности же здание, ставшее, условно говоря, музой Ильфа и Петрова, находилось на легендарной московской улочке Сивцев Вражек.
Никакого общежития тут никогда не было. Это была деревянная личная собственность братьев Павла и Алексея Тучковых, а затем семьи Герценов.
И самым известным его жильцом был в 1840-е гг. писатель Александр Герцен. Вот поэтому в наше время здесь устроили музей его памяти – чтоб почтить, так сказать, место, где товарищ не только сам проснулся, но и разбудил Чернышевского… ну, или развернул революционную агитацию…
Могли ли именем монаха назвать общежитие в СССР?
В СССР поименовать хоть улицу, хоть дом, хоть что угодно другое в честь не просто ученого, но монаха, да еще и с упоминанием его духовного сана, не могли однозначно.
У самих Ильфа и Петрова это упоминается, хотя ни в экранизации романа, ни в массовую память публики такой нюанс не вошел:
«– Неужели монаха?
– Ну, пошутил, пошутил. Имени товарища Семашко».
А вот в честь Николая Семашко – врача-большевика, организатора системы здравоохранения в нашей стране – поименовать какой бы то ни было объект в советское время вполне могли.
Так в чем же «великая сермяжная правда… она же посконная, домотканая и кoндoвaя»?
Итак, конечно же, именование общежития в честь монаха было выдумкой Ильфа и Петрова:
- с одной стороны, озорной, бойкой, как все шутки Бендера;
- с другой стороны, так сказать, культурно нагруженной. Остап по привычке шутил, показывая читателям свою начитанность. Более того, тут, как и во многих других местах книг Ильфа и Петрова, Бендер мастерски играл в бисер.
И это несмотря на то, что всё официальное образование «гроссмейстера О. Бендера», скорее всего, ограничивалось «частной гимназией Илиади».
Да и само общежитие ведь давно стало, по выражению из экранизации Гайдая, чем-то вроде «феодального поселка».
Сами учащиеся вузов «расползлись», а их бывший дом постепенно был заселен «людьми, имеющими к химии довольно отдаленное отношение».
Заметим, что авторы при характеристике самого московского дома с улыбкой походя журили: «Подобно большей части зданий той эпохи в начале 1920-х оно находилось в yжacaющем состоянии».
И тут же они уточняли, что главным героям даже в этой необычной постройке досталось вообще невообразимое помещение:
«– Где же мы здесь будем жить? – с беспокойством спросил Ипполит Матвеевич, когда концессионеры, поднявшись по лестнице во второй этаж, свернули в совершенно темный коридор.
– В мезонине. Свет и воздух».
Как мы уже могли видеть на фото выше, в доме-«прототипе» мезонин на самом деле был.
Авторы описали общагу именно в общей юмористической канве.
В следующем романе об Остапе – «Золотой теленок» – подобным массовым весело-суматошным пристанищем выступала колоритная «Воронья слободка».
Соавторы ее вывели из обобщенного «образа» общего жилья своих лет… примерно так же, как их собрат по перу – Михаил Зощенко, ставший, пожалуй, самым известным живописателем быта коммунальных квартир.
