Валерия Павловна, или просто Лера, как называли её подчиненные за глаза (с уважением, но опаской), стояла посреди собственной кухни и чувствовала, как у неё дергается левое веко. Ей было пятьдесят три года. Она работала начальником отдела логистики на крупном мебельном производстве, умела виртуозно материться одними глазами и знала, как впихнуть невпихуемое в фуру за пятнадцать минут до отправки.
Но впихнуть собственную жизнь обратно в привычное русло у неё не получалось уже третий месяц.
Причина этого логистического коллапса сидела сейчас за столом — на любимом Лерином месте, спиной к окну — и с громким хлюпаньем пила чай из блюдечка. Нинель Борисовна, мать её мужа Олега, была женщиной эпохальной. В ней удивительным образом сочетались манеры провинциальной актрисы погорелого театра и хватка рыночной торговки из девяностых.
— Лерочка, — протянула свекровь, откусывая кусок батона, щедро, сантиметровым слоем намазанного маслом. — Ну что ты мечешься, как тигр в клетке? Сядь, отдохни. У тебя же вены на ногах, возраст-то уже не девичий.
Лера глубоко вдохнула. Спокойствие, только спокойствие. Как говорил Карлсон, дело житейское. Вот только Карлсон жил на крыше, а Нинель Борисовна жила теперь здесь. В их с Олегом «трёшке», которую они выплачивали десять лет, во всем себе отказывая.
— Нинель Борисовна, — Лера старалась, чтобы голос звучал ровно, как гул работающего конвейера. — Я не мечусь. Я пытаюсь найти свою турку. Вы её снова переставили?
— Ой, эта твоя железяка! — махнула рукой свекровь. — Я её в нижний ящик убрала, к кастрюлям. Зачем она на виду? Пыль только собирает. И вообще, кофе вреден. Давление скачет. Вот, попей цикорий, я купила по акции. Гадость, конечно, но полезно.
Лера открыла нижний ящик. Турка, дорогая, медная, привезенная из Стамбула, валялась в куче старых крышек, погребенная под чугунной сковородкой. На боку была вмятина.
— Олег! — крикнула Лера в коридор, не оборачиваясь.
Муж, пятидесятипятилетний инженер с добрыми глазами спаниеля и мягким характером, тут же материализовался в дверном проеме. Он выглядел виноватым заранее, ещё до того, как ему предъявили обвинение. Это была его стандартная форма существования последние три месяца.
— Что, Лерусь?
— Скажи, пожалуйста, — Лера подняла помятую турку, как улику в суде. — Мы когда договаривались, что твоя мама поживет у нас «недельку, пока в её квартире меняют стояки», мы уточняли, в каком году эта неделя закончится?
Олег страдальчески поморщился.
— Лер, ну ты же знаешь… Там бригада запила. Потом материалы подорожали. Потом у мамы давление… Ну куда я её выгоню?
Нинель Борисовна громко отхлебнула чай, словно подтверждая: выгонять её некуда, да и чревато — давление же.
— Материалы подорожали, — эхом повторила Лера. — Олег, мы за эти три месяца потратили на «ремонт» твоей мамы столько, что можно было бы построить небольшой коттедж в пригороде Парижа. А она до сих пор даже обои не выбрала.
— Потому что сейчас обои делают — сплошная химия! — вмешалась Нинель Борисовна. — Дышать нечем. Я ищу бумажные, советского качества. А вы мне суете этот… винил. Тьфу!
Лера посмотрела на часы. Семь утра. Ей нужно было выпить кофе, принять душ и ехать на работу, где её ждали водители, накладные и срыв поставок ДСП. Вместо этого она стояла в халате, слушала про вред винила и смотрела на масляные пятна на скатерти. Скатерть была льняная, подарок сестры. Теперь она была похожа на карту боевых действий, где жир одержал безоговорочную победу.
— Ладно, — сказала Лера, бросая турку в раковину. Грохот получился внушительный. — Вечером поговорим. Серьезно поговорим, Олег.
Муж втянул голову в плечи и поспешил скрыться в ванной. Нинель Борисовна проводила его ласковым взглядом, а потом повернулась к невестке:
— Ты бы, Лерочка, помягче с ним. Мужик — он как хрустальная ваза. Чуть надавишь — треснет. А ты всё командуешь, как у себя на складе. Смотри, уйдет он от тебя. К молодой и ласковой.
Лера усмехнулась. Ирония ситуации заключалась в том, что квартира принадлежала ей. Она досталась Лере от бабушки, правда, в убитом состоянии, и именно Лера вложила в ремонт все свои накопления, пока Олег годами искал себя в разных НИИ, получая зарплату, которой хватало разве что на проездной и бизнес-ланчи.
— Если он уйдет, Нинель Борисовна, — Лера наклонилась к свекрови, — то жить ему придется на вокзале. Потому что ваша квартира стоит в руинах, а эта — моя. По документам. Так что приятного аппетита.
Она вышла из кухни, чувствуя спиной тяжелый, оценивающий взгляд.
Вечер того же дня не предвещал ничего хорошего. Лера возвращалась с работы, таща два пакета с продуктами. Машина была в сервисе (полетела коробка передач, минус восемьдесят тысяч из семейного бюджета, привет, отпуск в Турции), так что пришлось толкаться в метро.
В пакетах лежало: куриное филе (Нинель Борисовна не ела свинину — «холестерин»), гречка (потому что «картошка — это второй хлеб, а мне нельзя поправляться»), творог 5% (обезжиренный — «кислятина», жирный — «смерть печени») и, конечно, батон. Белый, мягкий, самый вредный батон, который свекровь поглощала по два в день.
Лера подсчитывала в уме. За три месяца проживания «мамы» их расходы на еду выросли втрое. Нинель Борисовна целыми днями сидела дома и, от скуки, постоянно что-то жевала. При этом она искренне считала, что семья бедствует, поэтому экономила на всем остальном. Например, на воде и свете.
Лера вошла в квартиру и сразу поняла: что-то не так. Было слишком тихо. И темно.
Она щелкнула выключателем в коридоре. Лампочка не зажглась.
— Олег! — позвала она.
Из гостиной вышла Нинель Борисовна со свечой в руках. Картина напоминала сцену из «Вия», только вместо Панночки была женщина в растянутом трико и бигуди.
— Тише, Лера, — прошептала она. — Я выкрутила пробки.
— Зачем? — Лера поставила пакеты на пол, чувствуя, как оттягиваются руки.
— Счетчик крутится как бешеный! — возмущенно заявила свекровь. — Я посмотрела, сколько он наматывает за день. Это же грабеж! Чубайс нас всех по миру пустит! Мы с Олежкой сидим при свечах. Романтика, и экономия.
Лера закрыла глаза.
— Нинель Борисовна. У меня в холодильнике продукты на пять тысяч рублей. Если он разморозится, Чубайс покажется вам ангелом по сравнению со мной. Включите электричество. Немедленно.
— Какая ты меркантильная, — вздохнула свекровь, но пошла к щитку.
Когда свет зажегся, Лера увидела Олега. Он сидел на диване и читал газету «Здоровый образ жизни». Вид у него был затравленный.
— Привет, — тихо сказал он. — Лер, там это… мама хотела поговорить.
Лера прошла на кухню, начала разбирать пакеты. Куриное филе, гречка, творог.
— О чем? О том, что нам нужно перейти на лучину и стирать белье в проруби?
Нинель Борисовна вошла следом, поджав губы.
— Зря иронизируешь, деточка. Копейка рубль бережет. Кстати, о деньгах. Мне тут пришло письмо из пенсионного фонда… В общем, мне не хватает стажа для перерасчета. Нужно съездить в архив, в Тверь. А у меня спина.
— И? — Лера замерла с пачкой творога в руке.
— Олежка съездит. На недельку. А я пока тут похозяйничаю. Только вот… — она замялась. — Ему деньги нужны на дорогу. И мне. Лекарства подорожали, этот ваш «Детралекс» стоит как крыло от самолета.
Лера медленно положила творог на стол.
— Олег не может поехать в Тверь. У него работа.
— Он возьмет отгулы! — безапелляционно заявила свекровь. — Мать важнее работы. И вообще, я тут подумала… Зачем нам делать ремонт в моей квартире? Все равно я там одна, скучно. Может, мы её сдадим? А деньги — в общий котел. Ну, то есть, мне на лечение, а вам — на хозяйство. Я же не много ем.
Лера почувствовала, как пол уходит из-под ног. Вот оно. Момент истины. «Операция Ы» перешла в фазу «Рейдерский захват».
— То есть вы предлагаете, — медленно проговорила Лера, — остаться здесь жить навсегда?
— Ну зачем так грубо «навсегда»? — обиделась Нинель Борисовна. — Доживать. Сколько мне там осталось? Годик, два? Мы же одна семья!
— Нет, — отрезала Лера.
— Что «нет»? — не поняла свекровь.
— Нет, вы не будете здесь жить. И ремонт в вашей квартире мы закончим в ближайшую неделю. Я найму бригаду сама. За свои деньги. И это будет мой последний подарок вам.
Нинель Борисовна схватилась за сердце.
— Олег! Ты слышишь? Она меня выгоняет! Родную мать на улицу!
Олег прибежал на кухню, бледный, как тот самый творог.
— Лер, ну зачем ты так? Мама просто предложила…
— Олег, — Лера повернулась к мужу. — Или мы заканчиваем этот цирк, или он уезжает на гастроли. Вместе с труппой.
В этот вечер ужин прошел в гробовой тишине. Слышно было только, как Нинель Борисовна демонстративно громко грызет сухарик, всем своим видом показывая, что её морят голодом.
Прошла неделя. Лера, как и обещала, наняла бригаду. Договорилась со знакомым прорабом, оплатила аванс. Работа в квартире свекрови закипела. Казалось, свет в конце тоннеля забрезжил.
Но Лера недооценила стратегический гений Нинель Борисовны.
В пятницу Лера отпросилась с работы пораньше. У неё раскалывалась голова, хотелось тишины, бокала вина и тупого сериала. Она мечтала, как войдет в пустую (свекровь ушла в поликлинику) квартиру, ляжет на диван и будет смотреть в потолок.
Она открыла дверь своим ключом. В нос ударил резкий, густой запах. Смесь дешевого табака, перегара и грязных носков.
«Неужели Олег запил?» — мелькнула паническая мысль. Нет, Олег не пил уже пять лет, у него язва.
Лера прошла в гостиную.
На её любимом бежевом диване, под её любимым пледом из альпаки, спал мужик. Грязный, небритый, в майке-алкоголичке. Рядом на журнальном столике (итальянский орех!) стояла початая бутылка водки «Березка» и лежала надкусанная луковица. Прямо на полировке. Без тарелки.
Лера выронила ключи.
От звука мужик открыл один глаз. Глаз был мутный и наглый.
— О, хозяйка… — прохрипел он. — А где мамка? Жрать охота.
Это был Костик. Младший брат Олега. Легендарное проклятие семьи, человек-катастрофа, которому было сорок пять лет, но ума — как у хлебушка. Последний раз Лера видела его три года назад, когда он пытался занять у них денег на «бизнес по разведению шиншилл».
Лера развернулась и пошла на кухню. Там сидела Нинель Борисовна и чистила картошку.
— Что. Это. Такое? — спросила Лера шепотом, который был страшнее крика.
Свекровь даже не обернулась.
— Ой, Лерочка, пришла? А у нас гости. Костеньку жена выгнала, стерва такая. Представляешь? За то, что он всего лишь телевизор продал. Ну, выпили с друзьями, с кем не бывает. Ему некуда идти. Он у нас поживет немного, пока всё не утрясется.
— У нас? — переспросила Лера.
— Ну а где же? — удивилась Нинель Борисовна. — Он мой сын. Не на вокзал же ему идти. В тесноте, да не в обиде. Постелем ему на кухне, на раскладушке. Или в вашей спальне, там места больше, а вы с Олегом на диване…
Внутри у Леры что-то щелкнуло. Громко, отчетливо. Это лопнула пружина её бесконечного терпения.
Она вспомнила, как Костик в прошлый раз украл у них микроволновку. Вспомнила запах в коридоре. Вспомнила луковицу на итальянском столике.
Она достала телефон.
— Звони Олегу, — спокойно сказала она.
— Зачем? Он на работе, — насторожилась свекровь.
— Звони. Пусть приезжает. Срочно.
Через сорок минут Олег влетел в квартиру, запыхавшийся. Увидев брата, мирно храпящего на диване, он побелел.
— Мама… зачем? — только и смог выдавить он.
— Олежка! Брат в беде! — заголосила Нинель Борисовна, бросая нож. — Мы должны помочь! Семья — это святое!
Лера стояла в дверном проеме, скрестив руки на груди. Сейчас она была похожа не на логиста, а на вершителя судеб.
— Значит так, — её голос звенел, как сталь. — Святое семейство, слушаем меня внимательно.
Она посмотрела на часы. 18:30.
— Если через полчаса твоя мать и твой брат не покинут мою квартиру — я вызываю полицию.
— Лера! — ахнул Олег. — Ты что? Это же мама… Костик…
— Мне плевать, — Лера чеканила слова. — У меня здесь не ночлежка для маргиналов и не пансионат для престарелых манипуляторов. Костик находится здесь незаконно. Он здесь не прописан. Твоя мать — тоже. Я собственник. У меня есть документы.
— Ты не посмеешь! — взвизгнула Нинель Борисовна, подскакивая со стула. — Фашистка! Я сына вырастила! Я жизнь положила!
— Полчаса, — повторила Лера. — Двадцать девять минут.
— Олег, скажи ей! — свекровь схватила сына за рукав. — Ударь её! Покажи, кто в доме хозяин!
Олег посмотрел на мать. Потом на брата, который пустил слюну на плед из альпаки. Потом на Леру. В глазах жены он увидел то, чего боялся больше всего: абсолютное, холодное равнодушие. Она больше не злилась. Она просто принимала решение. Как на работе: этот поставщик ненадежен — разрываем контракт.
— Мам, — тихо сказал Олег. — Собирайся.
— Что?! — Нинель Борисовна задохнулась. — Ты… Ты меня гонишь? Ради этой… этой крысы канцелярской?
— Мам, собирайся, — голос Олега дрогнул, но стал тверже. — Костика буди. Мы едем к тебе.
— Там ремонт! Там дышать нечем!
— Ничего. Окна откроем. Собирайся. Иначе она правда вызовет полицию. Я её знаю.
Прошло два часа.
Квартира была пуста. Запах перегара все ещё витал в воздухе, но сквозняк уже выгонял его в открытую форточку.
Плед был отправлен в стирку. Луковица — в мусорное ведро. Столик протерт полиролью.
Лера сидела на кухне. Одна. В тишине.
Олег увез родственников. Он не звонил. Может быть, он останется там с ними. Может быть, вернется. Лера поймала себя на мысли, что ей, в общем-то, всё равно.
Она заварила себе кофе. В той самой помятой турке. Аромат арабики поплыл по кухне, вытесняя запах жареного лука и «Корвалола».
В замке повернулся ключ. Лера не шелохнулась.
Вошел Олег. Он выглядел постаревшим лет на десять. Плечи опущены, в глазах — вселенская тоска.
Он молча прошел на кухню, сел на табурет.
— Я их отвез. Костик орал, что я предатель. Мама плакала и проклинала нас до седьмого колена. Сказала, что перепишет квартиру на фонд защиты кошек.
— Хороший фонд, — кивнула Лера, отпивая кофе. — Полезный.
Олег поднял на неё глаза.
— Лер… Ты правда вызвала бы ментов? На мою мать?
Лера посмотрела на него долгим взглядом. Она вспомнила эти три месяца. Бессонные ночи. Нервы. Деньги, улетевшие в трубу. Унижения.
— Знаешь, Олег, — сказала она, ставя чашку на стол. — Есть старая поговорка: «Кто везет, на том и едут». Я везла долго. Но мой кузов переполнен. А насчет полиции…
Она улыбнулась уголками губ.
— Я бы вызвала не просто полицию. Я бы вызвала санэпидемстанцию, миграционную службу и священника для изгнания бесов. Потому что мой дом — это моя крепость. А в крепости не должно быть предателей, которые открывают ворота врагу.
Олег молчал. Потом протянул руку и накрыл её ладонь.
— Прости. Я идиот.
— Обалдуй ты, — вздохнула Лера, не убирая руки. — Но ты мой обалдуй. Кушать будешь? Там филе осталось.
— Буду, — сказал Олег. — Только, пожалуйста, не жареное. И без майонеза.
— Договорились, — сказала Лера. — Вареное. И салат. Жизнь продолжается, Олежек. Но замки я завтра сменю. На всякий случай.
За окном шумел ночной город, где тысячи людей делили квадратные метры, ругались из-за немытой посуды и мирились за чашкой чая. Лера допила кофе. Жить было сложно, дорого, но чертовски приятно, когда в твоей квартире пахнет только твоим кофе.
