Ольга Павловна готовилась к этому Рождеству как к событию века. План был утвержден еще в ноябре и не терпел отклонений. В программе значились:
запеченный гусь с антоновкой (мариновался двое суток), бутылка вина
стоимостью в половину аванса мужа, свечи с ароматом корицы и, самое
главное, тишина. Абсолютная, звенящая тишина, в которой будут слышны
только треск фитиля и спокойное дыхание мужа Кости.
Костя, мужчина положительный, но мягкотелый, сидел в гостиной и настраивал гирлянду. На часах было шесть вечера шестого января. Гусь в духовке уже приобретал тот самый цвет старого золота, который обещал гастрономический экстаз.
Идиллию разорвал дверной звонок.
Это был не короткий вежливый дзинь курьера. Это была настойчивая,
требовательная трель, какая бывает только у людей, уверенных, что их
ждут везде и всегда.
Ольга замерла с прихваткой в руке. Костя побледнел.
— Ты кого-то ждешь? — шепотом спросила Ольга.
— Нет, — так же шепотом ответил муж. — Может, ошиблись?
Звонок повторился, сопровождаемый мощным стуком в дверь.
— Костик! Оля! Открывайте! Свои! — донесся с лестничной клетки зычный бас.
Костя обреченно поплелся в коридор. Ольга, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость, пошла следом.
На пороге стояли дядя Валера (двоюродный брат отца Кости) и его жена, тетя Тома. Дядя Валера был похож на старого моржа: усатый, грузный и шумный.
Тетя Тома напоминала новогоднюю елку, на которую надели всё лучшее
сразу: люрекс, стразы и макияж, видный из космоса.
— Сюрприз! — гаркнул дядя Валера, вваливаясь в квартиру и сразу заполняя собой всё пространство. — Мы тут проездом от сватов, дай, думаем, к племяшу заскочим! Рождество же! Не чужие люди!
— Ой, как у вас вкусно пахнет! — тетя Тома повела носом хищника, учуявшего добычу. — Гусик? Угадали! А мы как раз пустые, только с поезда. Валера, разувайся, чего встал!
Ольга смотрела, как грязные ботинки дяди Валеры оставляют мокрые следы на ее белоснежном коврике. В голове пронеслась мысль: «Убить или выгнать?». Но
выгнать родню в Рождество — это смертный грех и пятно на репутации всей
семьи до пятого колена. А убивать — уголовный кодекс не велит.
— Проходите, — выдавила Ольга, улыбаясь той улыбкой, с которой стюардессы сообщают, что самолет падает.
Через десять минут кухня, где планировался романтический ужин, превратилась в филиал вокзального буфета. Дядя Валера уже сидел во главе стола,
по-хозяйски нарезая хлеб (крошки летели на пол) и доставая из пакета
бутылку какой-то мутной жидкости.
— Свое! — подмигнул он Косте. — Самогон «Слеза комсомолки». Сейчас мы
твоего гуся под это дело и приговорим. Оля, тащи рюмки! И огурцов
достань, у вас же должны быть.
Тетя Тома в это время инспектировала духовку.
— Оль, а чего гусь такой маленький? Усох? И корочка темновата,
передержала ты его. Надо было фольгой накрыть. Я вот всегда майонезом
обмазываю, он тогда мягче. А это что? Вино? — она взяла бутылку за пять
тысяч. — Кислятина небось сухая. Валера такое не пьет, ему бы
сладенького.
Ольга смотрела на мужа. Костя сидел, вжав голову в плечи, и виновато
улыбался. Он не мог сказать «нет». Он был жертвой воспитания.
«Ну уж нет», — подумала Ольга. — «Мой гусь. Мое Рождество. Мой дом».
В ней проснулся стратег. Если нельзя выгнать силой, нужно создать условия, несовместимые с жизнью гостей.
— Стойте! — громко сказала Ольга, когда дядя Валера уже потянулся вилкой к гусю, которого она только что достала из духовки.
Все замерли.
Ольга сделала трагическое лицо. Она подошла к Косте и положила руку ему на плечо, глядя на него с безмерной жалостью.
— Валера, Тома… Мы просто не хотели вас расстраивать с порога, — голос
Ольги дрогнул. — Но раз уж вы приехали… Вы должны знать. У нас беда.
Дядя Валера застыл с открытым ртом. Вилка зависла в воздухе.
— Чего стряслось? Ограбили?
— Хуже, — прошептала Ольга. — Медицинское.
Она быстро убрала гуся со стола на подоконник, подальше от жадных рук.
— У Кости подозрение на… — она сделала многозначительную паузу, — острый
панкреатит с осложнением на печень. Врач сказал: строжайшая диета. Ноль
жирного. Ноль жареного. И, боже упаси, ни грамма алкоголя. Даже нюхать
нельзя — СРААААЗУ приступ.
Костя вытаращил глаза. Он хотел было возразить, что здоров как бык, но Ольга незаметно, но больно ущипнула его за локоть.
— Да, — пискнул Костя. — Врач сказал… того. Совсем плохо.
— Вот, — подхватила Ольга. — И я, как верная жена, дала обет. В знак
солидарности я тоже не пью и не ем жирного. Мы перешли на лечебное
голодание. Сыроедение.
Она решительным движением сгребла со стола хлеб, майонез (который успела достать Тома) и спрятала вино в шкаф.
— Но вы-то гости! — воскликнула она. — Вам-то можно! Только… Валера, ты
уж извини, но при Косте пить нельзя. Ему морально тяжело. И запах
провоцирует. Ты бы вышел… на лестницу? Или на улицу?
Лицо дяди Валеры вытянулось. Пить самогон на морозе в подъезде, когда рядом теплый стол — это было не по-христиански.
— А… закусить? — спросил он с надеждой, глядя на гуся.
— Гуся нельзя, — твердо сказала Ольга. — Он жирный. Запах жира тоже
вызывает у Костика тошноту. Я его сейчас на балкон вынесу, пусть
остывает, мы его потом… собакам отдадим. А вас я сейчас накормлю! У нас
есть замечательная еда.
Ольга метнулась к холодильнику и достала кочан капусты и три морковки.
— Вот! Экологически чистое. Салат «Метёлка». Без соли, без масла — масло
тоже нельзя. Нарезаем крупно, жуем долго. Очень полезно для кишечника.
Угощайтесь!
Она с грохотом поставила перед ошарашенными родственниками тарелку с грубо нарубленной капустой и стаканы с водой из-под крана.
— Вода, кстати, структурированная. Я над ней молитвы читала. Пейте.
Тетя Тома потыкала вилкой в капустный лист.
— Оль, ты серьезно? Рождество же!
— Здоровье важнее, Тома, — скорбно поджала губы Ольга. — Мы сейчас
включим церковный канал, там служба идет. Посидим, помолчим, о душе
подумаем. Громко разговаривать тоже нельзя — у Кости от шума мигрень
начинается.
Ольга выключила основной свет, оставив одну тусклую свечку, и врубила
телевизор на канале «Спас», где монотонный голос читал проповедь о
смирении плоти.
— Кушайте, кушайте, — ласково сказала она, грызя морковку с хрустом,
который в тишине казался оглушительным. — Костик, тебе водички подлить?
Дядя Валера продержался ровно семь минут.
Он смотрел на запотевшую бутылку самогона, которую Ольга заставила
убрать в сумку. Смотрел на капусту. Смотрел на «умирающего» племянника,
который с тоской глядел на балконную дверь, за которой остывал гусик.
— Кхм, — сказал Валера, поднимаясь. — Слушайте… Мы тут подумали. Неудобно
вас стеснять. Больные люди, режим… А нас там Семёновы ждут. На другом
конце города. Мы, наверное, поедем? А? Томка, собирайся!
— Да как же так? — всплеснула руками Ольга, не вставая со стула. — Посидели бы еще! Я бы вам редьку потерла!
— Нет-нет! — Валера уже натягивал ботинки, путаясь в шнурках. — Выздоравливайте! Мы позвоним! Тома, не копайся!
Тетя Тома, бросив последний вожделенный взгляд на кухню, подхватила сумки.
— С Рождеством вас! Лечитесь! Ой, беда-то какая, молодые же еще…
Дверь захлопнулась.
В квартире повисла та самая, благословенная тишина.
Ольга выждала минуту, подошла к двери и щелкнула замком на два оборота. Потом вернулась на кухню, включила свет и выключила проповедь.
Костя сидел за столом, боясь пошевелиться.
— Они ушли? — шепотом спросил он.
— Ушли, — спокойно сказала Ольга. — И даже капусту не доели. Слабаки.
Она открыла балконную дверь и торжественно внесла Гуся. Он был еще теплым.
Аромат запеченных яблок и специй мгновенно вытеснил запах тети Томиных
духов.
— Оля, — сказал Костя, глядя на жену с восхищением, смешанным с ужасом. — Ты ведьма.
— Я не ведьма, — Ольга достала из шкафа вино и штопор. — Я хранительница
домашнего очага. Доставай фужеры. У нас панкреатит отменяется. У нас
чудо исцеления. Рождество все-таки…
Они сидели при свечах, ели божественного гуся, пили вино, и им было очень,
очень стыдно. Но очень, очень вкусно. И это, подумала Ольга, самый
лучший подарок, который она могла себе сделать.
