В прихожей пахло сыростью, электронками с ароматом «лесные ягоды» и безысходностью. Валерия стояла на пороге собственной квартиры и боялась разуться. Не потому, что было холодно, а потому что знала: стоит снять сапоги, как нога обязательно вступит во что-то неприятное. В крошки, в песок с чужой обуви или, не дай бог, в липкое пятно от пролитой колы.
Ее взгляд привычно просканировал пространство. На банкетке, которую она любовно перетягивала велюром еще в прошлом году, горой лежали чужие куртки. Пуховик сына — черный, огромный, словно чехол от танка, — сполз на пол одним рукавом и теперь подметал пыль. Рядом валялась розовая шубка из искусственного меха, похожая на убитого фламинго. Это принадлежало Милане.
Милана жила у них уже четвертый месяц. И эти четыре месяца Валерия чувствовала себя гостьей в собственном доме. Приживалкой, у которой есть только право оплачивать счета и обязанность не отсвечивать.
Валерия вздохнула, поправила тяжелую сумку на плече и все-таки шагнула внутрь. Щелкнул выключатель. Лампочка в коридоре мигнула и погасла.
— Ну конечно, — прошептала она в темноту. — Перегорела. Артем! Артем, ты дома?
Тишина. Только из-за двери комнаты сына доносились глухие звуки: взрывы, крики «рашим Б!» и нервный смех. Там шла войнушка. Виртуальная, конечно. В реальной за чистоту и порядок Валерия давно проигрывала по всем фронтам.
Она на ощупь пробралась на кухню. Здесь горел свет — кто-то забыл выключить. На столе царил натюрморт, достойный кисти пьяного художника-авангардиста: коробка из-под пиццы с засохшей корочкой, три грязные кружки с чайным налетом, фантики от конфет и… пустая кастрюля из-под борща.
Валерия замерла. Борщ она сварила вчера вечером. Пятилитровую кастрюлю. Наваристый, со свеклой, с хорошим куском говядины, на который она потратила половину аванса. Она планировала, что этого хватит дня на три.
Кастрюля была пуста. На дне сиротливо лежала ложка, прилипшая к эмали.
— Пять литров… — прошептала Валерия, опускаясь на табурет. — За сутки.
Внутри начало закипать раздражение — тягучее, горячее, как расплавленный сахар. Но она привычно погасила его усилием воли. «Они молодые, — сказала она себе мантру последних месяцев. — Организмы растут. Метаболизм бешеный. Артем мальчик крупный, ему нужно мясо. А Милана… ну, за компанию».
Валерия помнила, как всё начиналось. Артем привел эту девочку в сентябре, когда листья только начали желтеть, а надежды на спокойный учебный год еще не угасли.
— Мам, это Милана, — сказал он тогда, переминаясь с ноги на ногу. — У нее проблемы с родителями. Отчим зверь, мать не защищает. Можно она у нас пару дней перекантуется?
Валерия растаяла. Конечно, можно. Она сама растила Артема одна, без мужа, и слово «безотцовщина» всегда отзывалось в ней острой болью. Ей казалось, что она всю жизнь недодает сыну. Недодает мужского плеча, строгости, может быть, даже денег, хотя работала она на двух ставках — бухгалтером в жилконторе и удаленно сводила отчеты для мелких ИП. Не потому что нравилось. Потому что эта профессия всегда прокормит.
— Бедная девочка, — думала тогда Валерия, стеля чистое белье на диване в гостиной. — Пусть поживет, успокоится.
«Пара дней» растянулись на неделю. Потом на месяц. Милана переехала в комнату к Артему, и дверь туда закрылась. Сначала плотно, потом — на задвижку, которую Артем врезал сам. Единственное, что он сделал по дому за полгода.
Валерия встала, чтобы налить себе воды, но фильтр-кувшин оказался пуст. Наливать воду никто не считал нужным. Она набрала из-под крана, поморщившись от запаха хлорки.
В этот момент дверь комнаты распахнулась, и на кухню вплыла Милана. В коротких шортах и майке Артема, которая висела на ней, как парус. На ногах — пушистые тапочки.
— Ой, Валерия Николаевна, вы уже пришли? — прощебетала она, не вынимая наушник из одного уха. — А мы думали, вы задержитесь. Там Артем спрашивал, вы порошок купили? А то у него любимая толстовка грязная, а завтра в универ. Ну, типа в универ.
— Купила, — глухо ответила Валерия. — В коридоре пакет стоит. Там же и чек, кстати. Можешь посмотреть, сколько он стоит.
Милана хихикнула, пропуская намек мимо ушей.
— Да ладно, че там смотреть. Слушайте, а у нас что, майонеза нет? Мы пельмени хотели сварить, последние, а без майонеза как-то грустно.
— Борщ, — сказала Валерия, глядя на пустую кастрюлю.
— А?
— Борщ где? Я вчера варила.
— А, борщ! Вкусный был, спасибо! — Милана открыла холодильник и разочарованно захлопнула. — Артем три тарелки съел, ну и я немножко. Реально вкусный. Только мяса маловато было.
Валерия сжала стакан так, что пальцы побелели. Мяса маловато. Говядина по 800 рублей за килограмм.
— Милана, — начала Валерия, стараясь говорить спокойно. — Я хотела спросить. Вы когда стипендию получите? Или Артем? Коммуналка пришла за прошлый месяц. Семь тысяч. Воды вы льете, как будто у нас тут автомойка. Свет горит круглосуточно.
Милана сразу как-то скукожилась, взгляд забегал.
— Ой, там с картами что-то, в деканате напутали… Артем разбирается. Вы же знаете, какая бюрократия везде.
— Знаю, — кивнула Валерия. — А работу искать не пробовали? Хотя бы на полдня.
— Ну Валерия Николаевна! — Милана закатила глаза, демонстрируя идеальный маникюр (свежий, заметила Валерия, цвета «пыльная роза», тысячи две стоит, не меньше). — Мы же учимся! У нас сессия на носу. Артем вообще целыми днями за компом сидит, курсовые пишет. Ему отдыхать надо, а не вагоны разгружать. Вы же не хотите, чтобы он надорвался? Он у вас единственный сын.
Это был запрещенный прием. Удар ниже пояса. «Единственный сын». Валерия всегда боялась, что с ним что-то случится. Что он переутомится, заболеет, попадет в плохую компанию. И Артем прекрасно знал эту слабую точку.
— Ладно, — Валерия махнула рукой. — Майонеза нет. Хлеб в хлебнице.
Милана пожала плечами, взяла кусок хлеба и ушла, шаркая тапочками.
Валерия осталась одна. Она смотрела на грязную посуду и думала о том, что ей сорок пять лет. У нее высшее образование, стаж работы двадцать лет, но почему-то прямо сейчас она чувствует себя обслуживающим персоналом в отеле «Все включено», где гости забыли оставить чаевые.
Неделя тянулась, как резина. Артем становился все наглее.
— Мам, дай тысячу, на проездной не хватает, — бросал он утром, даже не глядя на нее.
— Мам, ты почему рубашку не погладила? Я же просил!
— Мам, мы с Миланой в кино идем, скинь пару тысяч на карту, там билеты дорогие и попкорн.
Валерия давала. Ворчала, пила валерьянку, жаловалась подруге по телефону («Ой, Ленка, сил моих нет, но что поделать, молодежь…»), но давала.
Чувство вины сидело в ней глубокой занозой. Она помнила, как Артемке было пять лет, и он плакал в садике, потому что за всеми папы приходили, а за ним — только мама или бабушка. Помнила, как в десять лет он просил велосипед, а у нее денег хватало только на еду и коммуналку. И теперь она пыталась заткнуть эти дыры из прошлого деньгами из настоящего. Кредитка пустела, долг рос.
Наступил тот самый вторник. День, который разделил жизнь Валерии на «до» и «после».
С утра все не задалось. Сначала она пролила кофе на блузку. Пришлось переодеваться, она опаздывала. Потом на работе выяснилось, что квартальный отчет нужно переделывать — новые формы. Начальник орал так, что слюна летела. У Валерии разболелась голова, мигрень сжала виски стальными обручами.
В обед позвонила соседка, тетя Люба.
— Лерочка, ты на работе? А у тебя там молодежь музыку врубила, аж стены трясутся. У меня давление, Лерочка, скажи им…
Валерия позвонила сыну. Трубку никто не взял. Написала в мессенджер: «Артем, убавьте музыку, соседи жалуются». Сообщение было прочитано, но ответа не последовало…
К вечеру погода испортилась. Начался настоящий буран. Снег валил стеной, закрывая обзор на метр вперед. Город встал в десятибалльных пробках. Цены на такси взлетели до небес, автобусы ходили раз в час и набивались битком.
Валерия вышла с работы в семь. Темно, холодно, ветер швыряет ледяную крупу в лицо. Она зашла в магазин у метро — дома опять ничего не было.
Она шла между рядами как зомби. Хлеб, молоко, яйца, сосиски (Артем любит), йогурты (Милана просила), сыр, масло… Пакеты становились все тяжелее. Ручки врезались в ладони, перекрывая кровоток.
До дома она добиралась полтора часа. Промерзла до костей. Пальцы ног онемели, нос перестал чувствовать запахи. Она шла от остановки к дому, сгибаясь под тяжестью пакетов и ветра, и жалела себя до слез.
У подъезда домофон заклинило от мороза. Валерия тыкала ключом в кнопку, но дверь не поддавалась. Пакеты поставить было некуда — вокруг сугробы.
— Давайте помогу!
Голос прозвучал звонко, молодо. Дверь вдруг рывком распахнулась изнутри. Валерия чуть не упала в образовавшийся проем.
Ее подхватили под локоть.
— Осторожнее, тут наледь, дворники не почистили!
Перед ней стоял паренек. Совсем мальчишка, на вид — школьник старших классов. Одет в ярко-желтую куртку службы доставки, за спиной — огромный квадратный рюкзак, который казался больше самого курьера.
— Спасибо, — выдохнула Валерия, заходя в теплый тамбур. Очки мгновенно запотели, мир превратился в туман.
— Вам на какой? — спросил парень, нажимая кнопку лифта.
— На седьмой.
— А мне на девятый.
Она сняла очки, протирая их краем шарфа, и посмотрела на спасителя. Худой, нос красный, щеки обветренные. Шапка сдвинута на затылок, открывая мокрый от пота лоб. Но глаза веселые, живые.
Он переминался с ноги на ногу, и Валерия увидела его ботинки. Дешевые кроссовки, совсем не зимние, тряпичные, промокшие насквозь. С них на пол лифта капала грязная вода.
— Замерз? — спросила Валерия. Материнский инстинкт сработал автоматически.
— Есть немного, — улыбнулся парень. — Заказов много, метель же. Все хотят кушать, никто не хочет выходить. А нам радость — коэффициенты высокие.
— Тебе сколько лет-то, трудяга?
— Семнадцать. В мае восемнадцать будет.
Валерия моргнула. Семнадцать. Артему девятнадцать.
— А учишься где?
— В колледже, на автомеханика. Вот после пар сразу на смену. Уроки в метро делаю, пока еду на точку.
— И не тяжело? — вырвалось у нее. — Родители-то куда смотрят? Неужели не жалко ребенка в такую погоду гонять?
Улыбка парня чуть померкла, но не исчезла. Он поправил лямку тяжелого рюкзака.
— А некому смотреть. Мы с мамой вдвоем. Отца нет, ушел давно. А мама… она медсестра. Зарплата сами знаете какая. Да еще спина у нее больная, грыжи. Ей тяжести нельзя поднимать, а она пациентов ворочает.
Он замолчал на секунду, глядя на табло этажей. Цифры сменялись: 3, 4, 5…
— Вот я и решил: чего я буду сидеть? Стыдно же. Здоровый лоб, а мать копейки считает. Я с шестнадцати работаю. Сначала листовки клеил, теперь вот курьером взяли. Нормально платят, если бегать быстро. Я маме зимние сапоги купил с первой зарплаты. Хорошие, кожаные, теплые. Она плакала даже.
— Плакала? — эхом повторила Валерия.
— Ну да. От радости, наверное. Говорит: «Сынок, ты же устаешь». А я говорю: «Мам, да какая усталость? Я молодой, высплюсь на пенсии». Как я по-другому могу? Не лежать же на диване, пока она там…
Лифт мягко звякнул, останавливаясь на седьмом этаже. Двери разъехались.
— Ваш этаж, — сказал парень. — Хорошего вечера!
— Спасибо… — пробормотала Валерия, выходя на площадку. Пакеты вдруг показались ей невероятно тяжелыми, словно в них лежали не продукты, а камни.
— Берегите себя! — крикнул он ей вслед, и двери лифта закрылись.
Валерия стояла перед дверью своей квартиры и не могла вставить ключ в скважину. Руки дрожали. В голове крутилась фраза: «Не лежать же на диване, пока она там…».
Семнадцать лет. Купил маме сапоги. Уроки в метро…
Она посмотрела на свою дверь. Из-за нее доносился громкий хохот. Ржал Артем. Взвинченно хихикала Милана. Потом голос сына, капризный и требовательный:
— Да где ее носит? Жрать охота, сил нет. Я сейчас закажу пиццу с ее карты, если она через пять минут не придет.
Валерия закрыла глаза. Глубоко вдохнула спертый воздух подъезда. И вставила ключ.
В квартире было жарко. Натопили батареи, да еще и духовка, видимо, работала — пахло чем-то подгоревшим. В коридоре споткнулась о те же кроссовки. Никто их не убрал.
Валерия прошла на кухню, не раздеваясь. Прямо в пальто, в шапке, с пакетами в руках.
На кухне царил хаос. Мука была рассыпана по столу и полу. Милана пыталась что-то испечь, судя по грязным мискам, но, видимо, бросила затею на полпути. Артем сидел за столом, уткнувшись в телефон. Перед ним стояла банка энергетика.
Увидев мать, он даже не привстал.
— О, явилась, — буркнул он. — Мам, ты че так долго? Мы тут с голоду пухнем. Милана пыталась оладьи сделать, но у нас яйца кончились и молоко скисло. Ты купила все? Сделай омлет с колбасой, только побольше.
Милана вынырнула из ванной, вытирая руки полотенцем (чистым, которое Валерия повесила для лица, а не для рук).
— Валерия Николаевна! У нас беда! Вай-фай отваливается постоянно. Вы, наверное, забыли оплатить? Артем нервничает, у него катка важная.
Валерия со злостью кинула пакеты на пол. Звон стекла — разбилась банка с маринованными огурцами, которую она купила по акции. Рассол начал растекаться по линолеуму, подбираясь к носкам Артема.
— Офигеть! — Артем отскочил. — Мам, ты че, косорукая? Аккуратнее нельзя? Теперь убирать это все… Давай тряпку, только сама три, я не буду в этой жиже ковыряться.
И тут время для Валерии остановилось.
Она вдруг увидела их со стороны. Не «любимого сыночку» и «бедную девочку». Она увидела двух здоровых, сытых, румяных паразитов. Трутней.
Артем, у которого щеки лоснятся от хорошей жизни. У которого руки не знают мозолей, а спина не болит от работы. Милана, которая считает, что мир создан для того, чтобы ей было удобно.
И она вспомнила мокрые тряпичные кроссовки того мальчика. «Стыдно же».
— Пошли вон, — сказала Валерия.
Голос прозвучал тихо, почти шепотом. Артем не расслышал.
— Чего? Мам, ты давай раздевайся, потом поговорим. Жрать давай.
— ПОШЛИ ВОН! — рявкнула Валерия так, что зазвенела люстра.
Артем дернулся, выронил телефон. Милана вжалась в дверной косяк. Они никогда, никогда не видели Валерию такой. Она всегда была мягкой, уступчивой, «понимающей».
— Мам, ты че? Перегрелась? — Артем попытался вернуть привычный наглый тон, но в глазах мелькнул страх.
Валерия шагнула к нему. Прямо по рассолу и битому стеклу, хрустя сапогами.
— Я сказала: собирайте вещи. Оба. У вас пять минут.
— Куда? — взвизгнула Милана. — На ночь глядя? Там метель!
— Метель? — Валерия зло рассмеялась. — Да что ты говоришь! А там, в метели, люди работают. Такие же, как вы. Даже младше. Они пиццу вам носят, чтобы вы тут свои задницы грели.
— Ты не имеешь права! — заорал Артем, вскакивая. Лицо его пошло красными пятнами. — Я здесь прописан! Это моя квартира тоже! Ты меня выгоняешь? Родного сына? Из-за разбитой банки?
— Не из-за банки, — Валерия сорвала с головы шапку и швырнула ее на стол, прямо в рассыпанную муку. — А из-за того, что ты — дрянь, Артем. Ты вырос дрянью. И я виновата в этом. Я дула тебе в попу, берегла от каждого сквозняка. И вот, выросла плесень.
— Я учусь!
— Не ври! — она ударила ладонью по столу. — Я звонила куратору. Тебя не видели в институте с октября. Тебя отчислили приказом от вчерашнего числа. Ты врал мне в лицо полгода! Брал деньги на «репетиторов», на «учебники», а сам просирал их в играх и на эту… — она кивнула на Милану.
Милана всхлипнула.
— Не смейте меня оскорблять!
— А я не оскорбляю. Я констатирую факт. Вы здесь больше не живете. Лавочка закрылась. Спонсорская программа завершена.
— Ты пожалеешь! — Артем трясся от ярости. — Ты старая дура! Ты одна останешься! Кому ты нужна? Я уйду и больше не вернусь! Ты сдохнешь здесь одна, и никто тебе воды не подаст!
— Стакан воды? — Валерия вдруг почувствовала невероятное облегчение, будто сбросила с плеч невидимый мешок с камнями. — Знаешь, сынок… Я лучше куплю себе кулер. И найму сиделку. На те деньги, которые я трачу на твою прожорливую утробу.
Она подошла к двери их комнаты и распахнула ее настежь.
— Собирайтесь. Что успеете взять за десять минут — ваше. Остальное я выброшу на помойку завтра утром. Время пошло.
Это были самые страшные десять минут в ее жизни. Артем метался по комнате, сгребая в сумки одежду, гаджеты, провода. Он матерился, швырял вещи, пинал мебель. Милана плакала и звонила маме, но та, судя по обрывкам фраз, послала ее обратно к «этому психованному».
Валерия стояла в коридоре, скрестив руки на груди, и смотрела. Она не плакала. Слезы высохли где-то внутри, выжженные стыдом за собственного ребенка.
— Я тебя ненавижу! — бросил Артем, выходя в коридор с двумя баулами. Он был в своей дорогой куртке, в шапке набекрень. — Слышишь? Ненавижу! Ты мне больше не мать.
— Ключи, — сухо сказала Валерия, протягивая руку.
Он швырнул связку ключей на пол, прямо в лужу с рассолом.
— Подавись!
Они вышли. Грохнула входная дверь, сотрясая стены. Гулкие шаги стихли на лестнице. Лифт загудел, увозя их вниз. В ту самую метель, где бегал мальчик в мокрых ботинках.
Валерия осталась одна.
В квартире повисла звенящая тишина. Слышно было, как капает вода из крана. Как гудит холодильник.
Валерия медленно сползла по стене. Сил не было. Ноги подкашивались. Она села прямо на пол, рядом с брошенными ключами. Подняла их. Металл холодил руку.
«Что я наделала? — мелькнула мысль. — Это же мой ребенок. Куда он пойдет? В снег, в ночь…».
Сердце сжалось, готовое простить, догнать, вернуть. Но тут взгляд упал на пакеты с продуктами. Из надорванного пакета выкатился апельсин — яркий, оранжевый, праздничный.
Она вспомнила, как Артем орал: «Жрать давай!».
Валерия встала. Подобрала апельсин.
Следующий час она убирала квартиру. С остервенением, до блеска. Вымыла пол от огуречного рассола. Выкинула мусор. Собрала остатки вещей, которые они забыли (зарядки, какие-то носки), и сложила в черный мешок. Выставила его на лестничную клетку. Завтра вынесет.
Потом она приняла душ. Долго стояла под горячей водой, смывая с себя этот день, эту грязь, эти слова «я тебя ненавижу».
Вышла, завернувшись в халат. Налила себе чаю. Отрезала кусок того самого дорогого сыра, который купила. Сделала бутерброд.
Телефон молчал. Артем не звонил.
Валерия подошла к окну. Метель не утихала. Город был окутан белой пеленой. Где-то там, в этой пелене, был ее сын. Взрослый, девятнадцатилетний мужчина, который впервые в жизни столкнулся с реальностью.
Поступила ли она жестоко? Да.
Было ли ей жаль? Безумно.
Но было ли это необходимо?
Валерия откусила бутерброд. Сыр был вкусный, с орехами.
— Господи, дай ему ума, — прошептала она в темное окно. — И пошли ему хорошего начальника. Жесткого…
Она знала, что не пропадет. У него есть руки, ноги, голова. Есть друзья. Есть, в конце концов, инстинкт самосохранения.
А у нее впервые за двадцать лет есть тишина. И целый кусок сыра.
Артем не появлялся полгода. Валерия знала от знакомых, что он сначала жил у друзей, потом они с Миланой разбежались. Милана вернулась в свой поселок, а Артем… Артем устроился работать. На склад, комплектовщиком. Смена 12 часов, таскать коробки.
Однажды, летом, Валерия увидела его на улице. Он шел с какими-то парнями, смеялся. Похудел, возмужал. Одет был просто — джинсы, футболке. Никаких модных «тяг».
Он увидел ее. Замер. Парни пошли дальше, а он остановился.
Валерия тоже остановилась. Сердце ухнуло в пятки.
Они стояли друг напротив друга, разделенные потоком машин и полугодом молчания. Артем смотрел на нее долго, изучающе. В его взгляде не было ненависти. Была какая-то усталая взрослость.
Он кивнул ей. Коротко, сдержанно. И пошел дальше.
Валерия выдохнула. Она поняла: он не вернется «под крылышко». И стакан воды, возможно, не подаст. Но он перестал быть паразитом.
И это, наверное, было лучшим, что она могла для него сделать.
Она поправила сумочку и пошла в магазин. Сегодня она хотела купить себе красную рыбу. Просто так. Потому что захотелось…
