Елена Викторовна Смирнова не любила сюрпризы. В её картине мира, выстроенной за тридцать шесть лет жизни, сюрприз — это всегда предвестник хаоса. Внезапный звонок в дверь означал соседей, которых либо залили, либо которым нужна соль. Внезапная премия на работе оборачивалась тем, что в следующем месяце урезали оклад. А внезапная тишина в квартире, где жил муж и кот породы «дворянин», обычно означала, что кто-то из них нагадил (и не всегда это был кот).
Поэтому, когда Лена вошла в спальню в семь вечера пятницы и обнаружила, что стул, который обычно служил вешалкой для домашней одежды, стоит не на своем месте, а придвинут к шкафу, у неё внутри сработал сигнал тревоги. Тонкий такой, противный писк, как у датчика дыма, в котором садится батарейка.
Она поставила сумку с продуктами на пол. В пакете звякнула бутылка кефира о банку горошка.
— Сереж? — крикнула она в сторону кухни.
Тишина. Только холодильник на кухне привычно вздохнул и затрясся, начиная новый цикл заморозки.
Лена подошла к шкафу. Советская «стенка», пережившая переезд, ремонт и нашествие моли, смотрела на неё темными полированными глазами-дверцами. На самом верху, на антресоли, куда Лена заглядывала раз в месяц, стояла коробка. Обычная картонная коробка из-под зимних ботинок фирмы «Ralf Ringer», купленных Сергею три года назад на распродаже.
Эта коробка была священным Граалем семьи Смирновых. В ней жил ремонт. Точнее, его самая сладкая, самая желанная часть — новая кухня.
Лена вздохнула, скинула туфли и, кряхтя (поясница в последнее время давала о себе знать — сидячая работа в бухгалтерии даром не проходит), влезла на стул. Потянулась рукой.
Пыль. Слой пыли на крышке был нарушен. Кто-то недавно трогал коробку. Причем трогал грубо, смазав вековой налет.
Сердце Лены сделало неприятный кульбит. Она сняла коробку. Вес.
Она знала этот вес наизусть. Сто пятьдесят семь тысяч рублей. Это вес надежды. Вес будущих глянцевых фасадов цвета «ваниль», каменной мойки, в которую не страшно уронить сковородку, и, главное, встроенной посудомойки, которая избавит её от ежедневного ритуала с «Фейри» и губкой.
Коробка была легкой. Пугающе, предательски легкой.
Лена слезла со стула. Ноги стали ватными. Она села прямо на пол, скрестив ноги по-турецки, как в детстве. Медленно, словно сапер, открывающий мину, сняла крышку.
Внутри лежали старые газеты, которыми они перекладывали купюры, чтобы те не сырели. И одна сиротливая бумажка. Пять тысяч рублей. И записка. Вырванный из блокнота листок в клетку, исписанный торопливым, пляшущим почерком Сергея:
«Ленусик, не убивай. Всё объясню. Верну с процентами. Люблю».
Лена перечитала записку три раза. «Ленусик». Он называл её так только в двух случаях: когда хотел секса и когда накосячил так, что впору вызывать полицию.
Она покрутила в руках пятитысячную купюру. Хабаровск смотрел на неё с насмешкой. Мост через Амур, изображенный на банкноте, казался мостом в никуда.
— Не убивай, значит, — прошептала Лена. Голос прозвучал хрипло, как у простуженной вороны.
Она не стала кричать. Не стала бить посуду. У неё просто выключили звук. Она сидела на полу, глядя на пустую коробку, и в голове прокручивалась кинопленка последних полутора лет.
Вот она отказывается от отпуска в Турции: «Давай в этом году на даче у твоей мамы, зато быстрее накопим». Сережа тогда еще надулся, но согласился.
Вот она штопает свои колготки лаком для ногтей, потому что «новые — это триста рублей, а триста рублей — это ручка для шкафчика».
Вот она берет подработку — сводить баланс для мелкого ИП, сидит ночами, глаза красные, спина ноет. Сережа тогда приносил ей чай и говорил: «Ты у меня героиня, Ленка. Купим кухню, я тебе сам буду готовить».
Героиня. Ага. Лошадь ломовая, а не героиня.
В замке входной двери заскрежетал ключ. Лена не пошевелилась. Она слышала, как дверь открылась, как Сергей вошел, тяжело дыша, как будто бежал по лестнице на пятый этаж пешком, хотя лифт работал.
Он долго возился в прихожей. Обычно он скидывал ботинки за секунду, а тут шуршал, шаркал, вздыхал. Тянул время. Знал, гад, что она дома. Сумка-то с продуктами в коридоре стоит.
— Лен? — голос у него был тихий, заискивающий.
Лена молчала.
Он появился в дверях спальни. В старой ветровке, которую она сто раз просила выкинуть, с пакетом из «Пятерочки» в руках. Вид у него был побитый. Под глазами залегли тени, щеки ввалились, даже лысина как-то потускнела. За последние две недели он сильно сдал. Лена думала — авитаминоз, весна, на работе завал. Наивная дура.
Сергей увидел её на полу. Увидел коробку. Пакет из его рук выпал. Глухо ударился о пол батон хлеба, звякнула банка шпрот.
— Нашла, — выдохнул он.
Лена медленно подняла на него глаза.
— Где деньги, Зин? — спросила она. Цитата из Высоцкого вырвалась сама собой, мозг цеплялся за знакомые фразы, чтобы не скатиться в истерику.
Сергей прошел в комнату, перешагнув через батон. Сел на край кровати, подальше от неё. Ссутулился, спрятал руки между коленями.
— Лен, я… я всё верну. Правда.
— Я не спрашиваю, вернешь ты или нет, — Лена говорила очень тихо, но каждое слово падало в комнате тяжелым булыжником. — Я спрашиваю: где мои деньги? Где мои полтора года жизни, Сережа?
Он молчал минуту. Тишина была такой плотной, что казалось, её можно резать ножом. За окном проехала машина, полоснув фарами по потолку.
— В Кисловодске, — наконец выдавил он.
Лена моргнула. Потрясла головой, словно ей в ухо попала вода.
— Где?
— В санатории. «Джинал» называется. Или «Долина Нарзанов», я не помню точно, путевку агент оформлял.
— Ты проиграл их? — догадка обожгла холодом. — Ты вложился в какую-то пирамиду? В акции?
— Я отправил маму, — Сергей поднял голову. В его глазах стояли слезы. Настоящие. — Маму я отправил, Лен.
Лена застыла. Нина Андреевна. Свекровь. Женщина крупная, громкая, с характером, как у танка Т-34, но при этом добрая и бестолковая в быту.
— Маму, — повторила Лена. — В Кисловодск. На мою кухню.
— У неё спина, Лен! — Сергей вдруг взорвался. Вскочил, начал мерить шагами комнату. — Ты же видела, как она последний раз к нам приходила! Она согнуться не может, чтобы шнурки завязать! Я ей помогал обуваться, а у неё слезы градом. Грыжа там, или протрузия, хрен её знает. Врач сказал — нужно лечение. Ванны, массаж, вытяжка. Бесплатно квоту ждать год. А она плачет по ночам от боли. Я слышал, когда ночевал у неё, пока ты в командировке была. Она стонет во сне, Лен!
Он остановился перед ней, раскинув руки.
— Я обещал ей. Еще зимой обещал. Сказал: «Мам, заработаю — отправлю весной». Она ждала. Она чемодан собрала еще в марте! Подругам всем растрезвонила: «Сереженька меня лечиться отправляет». Как я мог прийти и сказать: «Извини, мать, денег нет, терпи дальше»?
Лена слушала его сбивчивую речь и чувствовала, как злость, горячая и острая, начинает бороться с чем-то другим. С какой-то тягучей, липкой тоской.
— Хорошо, — сказала она. — Допустим. Мама — это святое. Но почему ты взял тайком? Почему как крыса? Мы бы обсудили. Может, кредит бы взяли. Может, я бы…
— Кредит мне не дают! — перебил Сергей. Голос его сорвался на визг.
Лена нахмурилась.
— Почему? У тебя же белая зарплата, стаж…
Сергей рухнул обратно на кровать. Закрыл лицо ладонями. И Лена увидела, как его плечи затряслись. Беззвучно.
— Нет у меня зарплаты, Лен. И работы нет.
Мир качнулся. Лена медленно поднялась с пола, опираясь рукой о шкаф. Ноги затекли.
— Что значит — нет работы?
— Уволили меня. Три недели назад.
Он отнял руки от лица. Теперь он выглядел не просто побитым, а раздавленным.
— Сокращение штатов, так они это назвали. Оптимизация. Пришел новый эффективный менеджер, двадцатипятилетний сопляк с дипломом MBA, и решил, что логистика нам не нужна в таком объеме. Меня и еще двоих — за борт. Даже выходное пособие зажали, суки. Заставили по собственному написать, угрожали статьей.
Лена подошла к окну. Отодвинула штору. На улице было темно и сыро, горели фонари, отражаясь в лужах.
Три недели.
— Ты три недели ходил на работу? — спросила она, не оборачиваясь.
— Я делал вид. Утром уходил, вечером приходил.
— И где ты был?
— Таксовал.
— Что?
— В «Яндексе». Арендовал «Солярис», зарегистрировался. Думал: сейчас по-быстрому заработаю, перекрою дыру в бюджете, пока новую работу ищу. А маме путевку уже пообещал, оплатить надо было срочно, бронь сгорала. Я и взял из коробки. Думал: за месяц накатаю обратно, положу, ты и не узнаешь.
Он горько усмехнулся.
— Дурак я, Лен. В такси сейчас… это ад. Двенадцать часов за рулем, спина колом, пассажиры через одного — хамы. То «вези быстрее», то «музыку переключи», то «почему так дорого». А заработок… Смех один. Аренда, бензин, процент агрегатору. Я за эти три недели заработал пятнадцать тысяч чистыми. И те ушли на штраф — камеру на полосе не заметил, и на продукты домой, чтоб ты не заподозрила, что зарплаты нет.
Лена смотрела на мужа. Перед ней сидел сорокалетний мужчина, который только что признался в полном крахе. Он потерял работу, украл деньги у жены, обманул мать (ведь она думает, что сын успешный бизнесмен, раз отправляет её в люкс), и теперь сидит на кровати в протертых джинсах и ждет приговора.
Ей стало его жалко. До боли, до спазма в горле. Не как мужчину, а как человека. Как маленького мальчика, который разбил вазу и пытается склеить её соплями, чтобы мама не заметила.
Но жалость жалостью, а сто пятьдесят тысяч улетели в трубу. Точнее, в кисловодские нарзаны.
— Так, — Лена отошла от окна. Включила верхний свет. Люстра безжалостно осветила бардак в комнате, пыль в углах и несчастное лицо Сергея. — Давай по порядку. Деньги ушли?
— Ушли. Путевка оплачена, билеты куплены. Мама уехала позавчера.
— Вернуть можно?
— Штраф сто процентов. Невозвратный тариф.
Лена кивнула. Она была бухгалтером. Она умела сводить дебет с кредитом. Сейчас её личный баланс был в глубоком минусе.
— Значит, так, — сказала она жестко. — Кухни не будет.
Сергей втянул голову в плечи.
— Посудомойки не будет. Я буду мыть посуду руками. Точнее, не я. Ты.
— Я?
— Ты. У тебя сейчас много свободного времени, раз ты безработный.
— Лен, я найду работу! Я уже разослал резюме…
— Найдешь, куда ты денешься, — она подошла к нему вплотную. — Но сейчас ты меня послушай, Смирнов. Ты не деньги украл. Ты доверие украл. Понимаешь?
Он кивнул.
— Ты думал, я бы тебе отказала? Ты думал, я бы сказала: «Пусть твоя мать гнется буквой зю, зато у меня будут шкафчики с доводчиками»? Ты меня за кого принимаешь? За монстра?
— Я боялся, — прошептал он. — Ты так мечтала об этой кухне. Ты картинки в телефоне мне показывала каждый вечер. Я не хотел быть тем, кто разрушит твою мечту.
— А стал тем, кто разрушил семью. Почти.
— Лен, не уходи, — он схватил её за руку. Ладонь у него была холодная и влажная. — Пожалуйста. Я отработаю. Я почку продам.
Лена посмотрела на его руку. Обручальное кольцо, которое они покупали десять лет назад, стало ему великовато, болталось на пальце.
Она вздохнула. Тяжело, устало.
— Почку оставь себе, она тебе пригодится, когда мы будем отмечать твое новое трудоустройство. Вставай.
— Куда?
— Есть будем. Ты шпроты купил?
— Купил. И хлеб.
— Вот и отлично. Бутерброды сделаем. Праздничный ужин в честь банкротства ООО «Семья Смирновых».
Сергей неуверенно улыбнулся.
— Лен, ты… ты правда не выгонишь меня?
— Выгоню, — пообещала она. — На диван в гостиную. На неделю. Чтобы подумал над своим поведением. А сейчас иди мой руки. Таксист.
Она развернулась и пошла на кухню. На ту самую, старую, ненавистную кухню.
Когда она проходила мимо зеркала в прихожей, то увидела свое отражение. Уставшая женщина с пучком на голове, в домашней футболке с пятном от кофе. Не королева драмы. Просто жена.
Но внутри у неё что-то сжалось. Деньги — это полбеды. Беда была в том, что она теперь знала: её муж способен врать ей в глаза три недели подряд. И способен принимать решения за её спиной. Это знание сидело внутри, как заноза. И просто так вытащить её не получится.
На кухне Лена машинально зажгла газ под чайником. Пламя вспыхнуло ровным голубым цветком.
«Кисловодск», — подумала она. — «Интересно, там сейчас тепло?»
В кармане халата звякнул телефон. Сообщение в Ватсапе. От свекрови.
Лена достала трубку. На экране светилась фотография: Нина Андреевна, раскрасневшаяся, в белой панамке, стоит на фоне какой-то горы и улыбается так широко, что видны все её золотые коронки.
Подпись: «Леночка, дочка! Спасибо вам с Сережей! Тут рай! Я плачу от счастья. Вы у меня лучшие дети на свете!»
Лена смотрела на фото. Потом перевела взгляд на старую мойку, где в углу откололась эмаль.
Слезы, которых она так долго сдерживала, всё-таки брызнули из глаз. Злые, горячие слезы.
— Пожалуйста, Нина Андреевна, — прошептала она в пустую кухню. — Купайтесь на здоровье. За сто пятьдесят тысяч это должны быть ванны из шампанского.
В этот момент на кухню вошел Сергей. Он увидел, что жена плачет, и замер, как вкопанный.
— Лен?
Она вытерла глаза рукавом.
— Хлеб режь, — скомандовала она. — И тушенку открывай. У нас режим жесткой экономии…
Прошло две недели. Две недели, которые в семейной летописи Смирновых можно было бы озаглавить «Эпоха куриных желудков и суповых наборов».
Лена, как опытный главбух, ввела режим антикризисного управления. Она не пилила Сергея. Нет, это было бы слишком просто и энергозатратно. Она действовала тоньше. Она молча пересмотрела меню. Вместо стейков из индейки на столе появились макароны «по-флотски» (с фаршем по акции), суп из плавленых сырков «Дружба» и те самые куриные субпродукты, которые Сергей ненавидел с детства.
— Ешь, Сереж, в них железа много, — приговаривала Лена, накладывая мужу гору тушеных сердечек. — Тебе для поиска работы силы нужны. Мозг питать.
Сергей ел. Он понимал: это — его епитимья. Его наказание. Он жевал резиновые сердечки с видом мученика, готового взойти на костер во имя искупления грехов перед антресолью.
Работу он искал яростно, но бестолково.
Рынок труда для сорокалетнего логиста оказался местом негостеприимным.
Каждое утро начиналось одинаково: Сергей садился за ноутбук (на той самой кухне, глядя на отклеившуюся пленку шкафчика), открывал HeadHunter и начинал рассылать резюме.
— Ну что там? — спрашивала Лена вечером, возвращаясь с работы.
— Было два собеседования по Зуму, — отчитывался Сергей, моя посуду. (Посудомойкой теперь работал он, и руки у него уже пахли лимонным «Фейри» так же въедливо, как раньше «Елочкой»).
— И?
— Одна девочка-HR, лет двадцати, спросила, кем я вижу себя через пять лет.
— И что ты ответил?
— Сказал, что вижу себя владельцем кухни с доводчиками.
Лена хмыкнула. Юмор висельника — это хороший знак. Значит, пациент жив.
— А она?
— Сказала, что я overqualified. Слишком умный для них. А во второй конторе предложили серую схему: оклад двадцать тысяч, остальное в конверте.
— Отказался?
— Конечно. Нам же ипотеку, может, брать придется когда-нибудь. Да и пенсия…
Лена вздохнула. Сергей был правильным мужиком. Старой закалки. Он не умел юлить, воровать вагонами и «решать вопросики». Именно поэтому он и сидел сейчас без работы, а его место занял племянник замдиректора. Честность — дорогое удовольствие в наши дни.
Финансы пели романсы, причем заунывные. Лениной зарплаты хватало на «коммуналку», еду и бензин для её маленького «Пежо», на котором она ездила в офис. Сергей порывался снова пойти таксовать, но Лена наложила вето.
— Нет, — отрезала она. — Убьешь спину, потом тебя лечить — это еще сто пятьдесят тысяч. Сиди, ищи нормальное место. Я пока подработку взяла, квартальные отчеты для одной парикмахерской делаю. Прорвемся.
И они прорывались. Но напряжение висело в воздухе. Сергей чувствовал себя нахлебником, и это его съедало. Он стал дерганым, начал курить на балконе (хотя бросил три года назад), и каждый раз, когда Лена открывала кошелек в магазине, он отводил глаза.
А потом случился звонок.
Был вечер пятницы. Лена сводила дебет с кредитом в экселевской табличке парикмахерской, пытаясь понять, куда у них делись три литра окислителя. Сергей чинил розетку в коридоре — еще один пункт исправительных работ.
Телефон Лены зажужжал. Видеозвонок. Нина Андреевна.
— Сереж, мама звонит! — крикнула Лена. — Иди сюда, будем улыбаться и махать.
Сергей прибежал с отверткой в руках. Они сели рядом на диван, натянули дежурные улыбки и нажали «Принять».
На экране появилось лицо Нины Андреевны. Но улыбки на нем не было. Свекровь выглядела… странно. Она сидела на какой-то узкой койке, застеленной серым, казенным одеялом. За её спиной виднелась стена, покрашенная масляной краской грязно-зеленого цвета, которая местами шелушилась, обнажая бетон.
— Мам? — Сергей даже отвертку выронил. — Ты чего такая? Случилось что? Давление?
Нина Андреевна шмыгнула носом. Глаза у неё были на мокром месте.
— Сереженька, Леночка… Да всё хорошо. Просто… соскучилась.
Лена прищурилась. Она знала этот тон. Так свекровь говорила, когда у неё прорывало трубу, и она три часа черпала воду ковшиком, прежде чем позвонить сыну.
— Нина Андреевна, — включила Лена «режим прокурора». — А ну-ка, покажите нам комнату. Покрутите телефоном.
— Ой, да зачем… — засуетилась свекровь. — Тут интернет плохой, зависнет…
— Крутите, мама, — жестко сказал Сергей.
Нина Андреевна вздохнула и медленно повернула камеру.
Лена и Сергей уставились в экран.
Это был не «Люкс». Это был карцер с элементами санаторно-курортного лечения.
Узкая комната-пенал. Окно с деревянной рамой, заклеенной бумажным скотчем (в мае!). Вместо шкафа — вешалка с тремя крючками. Тумбочка, на которой стоял граненый стакан. И, как вишенка на торте, — ржавая раковина в углу, с которой капало.
— Это что? — тихо спросил Сергей.
— Это… ну, номер, — голос свекрови дрожал. — Тут чисто, Сереж. Белье свежее. Кормят хорошо, каша утром была…
Сергей выхватил телефон у Лены.
— Мама, это «Люкс»? Я оплачивал «Люкс»! Двухкомнатный, с телевизором, холодильником и видом на парк! Сто пятьдесят тысяч!
Нина Андреевна заплакала. Тихо, беззвучно, как плачут старики, которые боятся расстроить детей.
— Сереж, мне на ресепшене сказали, что произошла накладка. Что «Люксы» заняты какой-то делегацией. И поселили сюда. Сказали: «Скажите спасибо, что вообще место нашли, сезон». Я не хотела тебе говорить. Ты же столько денег потратил… Я думала, потерплю. Главное же процедуры…
— Какие процедуры? — рявкнул Сергей. — В таком клоповнике?
— Ну… ванны мне делают. Правда, вода там прохладная, бойлер сломался. И массажист заболел. Но воздух-то, Сереж! Воздух какой! Я гуляю в парке, там белочки…
Лена забрала телефон у мужа. Сергей был багровый, вены на шее вздулись.
— Нина Андреевна, — сказала Лена спокойно. — Вы сейчас ложитесь спать. Завтра утром никуда не ходите, сидите в номере. Мы разберемся.
— Леночка, не надо ругаться! Не надо! Они меня выселят…
— Не выселят. Спокойной ночи.
Она нажала «Отбой».
В комнате повисла тишина. Сергей сидел, сжимая кулаки так, что костяшки побелели.
— Сто пятьдесят тысяч, — прошипел он. — Я отдал посреднику сто пятьдесят кусков. Сайт красивый был, фотки дворца. «Санаторий элитного уровня». Я, идиот, даже договор не читал внимательно, просто галочку нажал и карту привязал.
Лена молча встала, подошла к ноутбуку.
— Как сайт назывался?
— «Куррорт-Премиум» или что-то такое. В почте чек есть.
Лена открыла почту мужа. Нашла письмо. Вложение — ваучер. Мелким шрифтом внизу: «Администрация оставляет за собой право замены категории номера в случае форс-мажорных обстоятельств без перерасчета стоимости». И еще ниже: «Услуги информационного сопровождения — 30% от стоимости путевки».
— Поздравляю, Шарик, ты балбес, — констатировала Лена. — Тебя развели. Это сайт-агрегатор, перекупы. Они бронируют «Эконом» за три копейки, а продают как «Люкс», забирая разницу себе. А санаторий, может, и не виноват, им пришла заявка на «Стандарт», они и поселили.
Сергей схватился за голову.
— Я убью их. Я поеду туда и разнесу эту контору.
Лена смотрела на экран. Сто пятьдесят тысяч. Кухня. Мечта. Всё это сейчас превратилось в обшарпанную комнату с ржавой раковиной, где её свекровь, интеллигентная пожилая женщина, пытается убедить себя, что «воздух лечит», чтобы не расстраивать сына-неудачника.
В Лене проснулся бухгалтер. Тот самый, который мог заставить налогового инспектора извиняться за ошибку в две копейки.
— Значит так, — сказала она. — Никого ты убивать не будешь. Сидеть за тебя мне не улыбается.
Она захлопнула ноутбук.
— Мы едем туда.
— Куда? В Кисловодск?
— Именно.
— Лен, это полторы тысячи километров. Бензин… Мы же экономим.
— Мы не экономим, Сережа. Мы спасаем инвестиции. Я не позволю, чтобы мои сто пятьдесят тысяч, заработанные на горбу, достались каким-то жуликам. Мы поедем туда, найдем администрацию, найдем этого посредника, если он там есть, и либо вернем деньги, либо переселим маму в президентский люкс.
Сергей посмотрел на неё. В его глазах начало проступать что-то вроде надежды.
— Ты серьезно? Ты готова ехать?
— Я готова глотку перегрызть за свою кухню, — усмехнулась Лена. — А тут еще и маму обидели. Это, знаешь ли, комбо. Отягчающие обстоятельства. Собирайся. Выезжаем завтра в четыре утра.
— А работа? — спохватился Сергей. — У меня в понедельник собеседование.
— Отменишь. Скажешь, форс-мажор. Если они нормальные — поймут. А если нет — нафиг они тебе нужны. Всё, иди бутерброды в дорогу делай. У нас в холодильнике колбаса заветренная лежит, как раз пригодится.
Сергей вскочил. Подошел к ней, неловко обнял.
— Ленка… Ты у меня танк.
— Я не танк, — буркнула она ему в плечо. — Я просто очень злая женщина без кухни. А это страшнее атомной войны.
Она высвободилась из объятий.
— И проверь масло в машине. Если мы встанем где-нибудь под Ростовом, я тебя точно съем. Вместо куриных сердечек.
Сергей побежал в коридор, гремя ключами. В его походке появилась энергия. Цель. Мужчине нужна цель. Спасти маму, наказать обидчиков, вернуть честь — это была отличная цель. Гораздо лучше, чем мыть посуду и рассылать резюме.
Лена осталась одна. Она посмотрела на пустую антресоль.
— Ничего, — сказала она шкафу. — Мы еще повоюем.
Она достала дорожную сумку. Положила туда джинсы, пару футболок и свой «парадный» костюм. Тот самый, в котором она ходила в налоговую. Жесткий, серый, с острыми лацканами. Костюм для переговоров.
Завтра Кисловодск узнает, что такое гнев российского бухгалтера, у которого украли мечту.
Трасса М-4 «Дон» в четыре утра похожа на серую, бесконечную ленту, по которой ползут сонные жуки-фуры. Лена сидела на пассажирском сиденье своего маленького «Пежо», поджав ноги, и смотрела, как дворники размазывают по стеклу морось.
В машине пахло бутербродами с колбасой и дешевым кофе из термоса. На заправках они не останавливались — дорого. Стаканчик капучино за двести рублей сейчас казался Лене кощунством. Двести рублей — это ручка для шкафчика. Или полкило куриных сердечек.
Сергей вел молча, вцепившись в руль так, будто это был штурвал тонущего корабля.
— Лен, ты спишь? — спросил он тихо, не отрывая глаз от дороги.
— Сплю, — отозвалась она. — Мне снится, что я ем омаров на своей новой кухне, а ты мне мешаешь.
Сергей криво усмехнулся.
— Прости. Я всё думаю… А если нас пошлют? Ну, в санатории. Скажут: «Договор с посредником, все вопросы к нему». Что тогда?
— Тогда включим план «Б».
— А у нас есть план «Б»?
— У нас есть я, — сказала Лена и поплотнее закуталась в плед. — И мое удостоверение главбуха. Знаешь, Сережа, люди больше всего на свете боятся двух вещей: смерти и налоговой проверки. Я умею имитировать и то, и другое.
Они приехали в Кисловодск к обеду. Город встретил их ярким, наглым солнцем и запахом хвои, который сшибал с ног после московской пыли. Но Лене было не до красот. Навигатор привел их к воротам санатория «Горный Родник» (название на сайте посредника, конечно, было другим).
Здание выглядело монументально: сталинский ампир, колонны, лепнина, которая местами отвалилась, обнажая кирпичную суть.
Лена вышла из машины, расправила складки на своем «налоговом» костюме, надела темные очки.
— За мной, — скомандовала она мужу. — Лицо сделай попроще. Не как будто ты денег должен, а как будто ты этот санаторий купить приехал.
Они нашли номер Нины Андреевны. 312-й. Дверь, обитая дерматином, открылась со скрипом.
Свекровь сидела на кровати и ела яблоко. Увидев сына и невестку, она поперхнулась.
— Сережа? Лена? Вы откуда?
Лена огляделась. Всё было так, как на видео. Ржавая раковина, запах хлорки и старой каши, окно, заклеенное скотчем.
— Собирайтесь, мама, — сказала Лена. — Мы идем на рецепцию.
— Ой, не надо! — испугалась Нина Андреевна. — Девочки там строгие… Скажут, чего приперлись…
— Собирайтесь, — твердо повторил Сергей. Он подошел к матери, взял её за руку и помог встать. — Ленка права. Хватит терпеть.
На стойке регистрации сидела дама неопределенного возраста с начесом, которому позавидовала бы Анжелика Варум в девяностых. Бейдж на груди гласил: «Администратор Тамара Ильинична». Она смотрела на посетителей как на досадную помеху в раскладывании пасьянса.
— Тамара Ильинична, — начала Лена, положив на стойку распечатку ваучера. — Будьте любезны объяснить, почему моя свекровь, за отдых которой уплачено сто пятьдесят тысяч рублей, живет в номере категории «Эконом минус», где из удобств только вид на помойку?
Администратор лениво глянула на бумажку.
— Женщина, не кричите. У нас заезд большой. Номеров нет. И вообще, это ваучер от ООО «Тур-Элит». Мы с ними не работаем напрямую, они нам перечисляют по тарифу «Стандарт». Сколько вы им там заплатили — это ваши проблемы. Звоните им.
— Мы звонили, — вмешался Сергей. — Абонент недоступен. Сайт лежит.
— Ну вот видите, — Тамара Ильинична вернулась к пасьянсу. — Вас кинули. Бывает. Скажите спасибо, что мы вообще бабушку заселили по гарантийному письму. Могли бы на улице оставить. Следующий!
Сергей сжал кулаки. Лена положила руку ему на плечо, останавливая.
— Тамара Ильинична, — голос Лены стал сладким, как патока, в которой увязла муха. — А давайте мы с вами сейчас позвоним не в «Тур-Элит», а в Роспотребнадзор? И заодно в пожарную инспекцию. Я пока шла по коридору, насчитала три нарушения правил пожарной безопасности. Огнетушители просрочены, план эвакуации висит вверх ногами. А еще у меня муж журналист (Сергей удивленно вытаращил глаза), он блог ведет. «Ревизорро» местного разлива. Хотите прославиться на весь интернет?
Администратор перестала щелкать мышкой. Подняла глаза. Взгляд Лены, отточенный годами общения с дебиторской задолженностью, буравил её насквозь.
— И директора позовите, — добавила Лена. — Желательно сейчас. А то я начну прямой эфир прямо отсюда.
Через десять минут в холле появился директор — потный мужчина в костюме, который был ему мал. Разговор был коротким, но насыщенным. Лена сыпала статьями закона о защите прав потребителей, Сергей мрачно снимал всё происходящее на телефон (камера была выключена, но директор об этом не знал), а Нина Андреевна тихонько охала в сторонке.
— Хорошо! — сдался директор, вытирая лысину платком. — Хорошо. Денег мы вам не вернем, их посредник украл, это полиция разбираться должна. Но у нас есть «Полулюкс» свободный. Бронь слетела полчаса назад. Переселим без доплаты. Только уберите телефон!
Вечером они сидели в кафе в Курортном парке. Деньги на карту действительно не вернулись — фирма-посредник испарилась, как утренний туман. Сто пятьдесят тысяч превратились в пыль. Но зато Нина Андреевна теперь жила в номере с кондиционером, новой душевой кабиной и телевизором, по которому показывали «Давай поженимся».
Лена заказала три порции шашлыка и бутылку «Нарзана». Это были последние деньги, отложенные на бензин. Обратно придется ехать в режиме «пенсионер», накатом с горки.
— Вкусно, — сказала Нина Андреевна, откусывая кусок мяса. Она помолодела лет на десять. Щеки розовые, глаза блестят. — Лен, Сереж… Спасибо вам. Я же всё понимаю. Я же вижу, что вы ругались. Что денег нет.
Сергей опустил глаза в тарелку.
— Мам, ну ты чего…
— Ничего, — свекровь накрыла его руку своей. — Я когда вернусь, я на работу выйду. Вахтером в школу звали. Пенсия пенсией, а копеечка не лишняя. Отдам я вам долг.
— Никакой работы, — отрезал Сергей. — Спину лечи.
Лена смотрела на них. На мужа, который за эти сутки постарел и снова помолодел, вернув себе мужское достоинство в кабинете директора. На свекровь, которая готова идти вахтером, лишь бы не быть обузой.
На столе стоял счет. Три тысячи рублей.
Лена достала телефон, открыла приложение банка. На счету оставалось пять тысяч. До зарплаты две недели.
— Знаете что, — сказала она, поднимая стакан с минералкой. — Ну её в задницу, эту кухню.
Сергей и Нина Андреевна уставились на неё.
— В смысле? — осторожно спросил муж.
— В прямом. Купим пленку самоклеящуюся, серую. Обклеим фасады. Я в интернете видела, классно получается. Ручки новые прикрутим — и будет лофт. А посудомойку… ну, купим маленькую, настольную, на «Авито». Тыщ за пять можно найти.
Сергей расплылся в улыбке.
— Ленка, ты гений.
— Я не гений, я просто считать умею. Нервы дороже ДСП.
Они доели шашлык, когда солнце уже село за горы. Воздух был густой, сладкий, пахло дымком и жасмином.
Они шли по аллее парка к машине. Сергей нес сумку матери (они привезли ей нормальных продуктов), Нина Андреевна опиралась на его локоть и что-то щебетала про белок.
Лена шла чуть позади. Она смотрела на спину мужа. На его потертую ветровку. Да, он накосячил. Да, он был дураком. Но он был её дураком. И сегодня, когда он орал на директора, защищая мать, она снова увидела в нем того парня, за которого вышла замуж десять лет назад.
«Сто пятьдесят тысяч — это цена урока», — подумала Лена. — «Дороговато, конечно, за курсы повышения семейной квалификации. Но зато эффективно».
Она догнала их и взяла Сергея под другую руку.
— Слышь, олигарх, — шепнула она ему. — Поехали домой. У меня там отчет не дописан. И куриные сердечки в морозилке ждут.
Сергей прижал её к себе.
— Поехали. Но сердечки я больше есть не буду. Я лучше вагоны разгружать пойду, честное слово.
— Посмотрим, — усмехнулась Лена. — Рынок труда покажет.
Они сели в машину и поехали прочь от курортной жизни, обратно в свою бытовую реальность. Где ждали неоплаченные счета, старая мебель и ипотечные планы. Но почему-то Лене казалось, что теперь всё будет нормально.
В конце концов, пленка для фасадов стоит всего двести рублей за метр. А это — вполне подъемная сумма даже для эпохи куриных желудков.
