В квартире пахло корвалолом и старой бумагой. Этот запах, казалось, въелся в тяжелые бархатные шторы, в полированный сервант, в паркет, который Тамара Павловна натирала мастикой каждый второй четверг месяца.
Теперь четверги потеряли смысл. Как и вторники, и пятницы.
Тамара сидела в кресле напротив телевизора, но экран был черен. На полированном столике стояла фотография в черной рамке. С нее улыбался Витенька. Ему там тридцать пять, он в светлой рубашке, щурится от солнца где-то в Турции. Живой, теплый, родной.
Сорок дней. Сегодня прошло ровно сорок дней, как ее мальчика не стало. Тромб. Мгновенно, на работе. «Даже испугаться не успел», — сказал врач скорой, пряча глаза. А Тамара успела. Она испугалась так, что этот страх выморозил внутри все, оставив вместо сердца ледяную пустыню.
Звонок в дверь разрезал тишину, как нож — переспелый арбуз. Резко, больно.
Тамара поморщилась. Она никого не ждала. Соседки уже приходили с пирожками и ненужным сочувствием, подруги звонили по телефону. Кому еще нужно тревожить мать в ее горе?
Она тяжело поднялась, шаркая войлочными тапочками, подошла к двери. В глазок посмотрела — и замерла. Рука сама собой сжалась в кулак.
За дверью стояла Она. Светка. Невестка.
Тамара открыла дверь, не снимая цепочки.
— Чего тебе? — спросила сухо, глядя не в лицо, а куда-то в район дешевого пуховика, который Светка купила на распродаже. Витя всегда давал ей деньги на хорошие вещи, а эта… вечно как с вещевого рынка.
Света выглядела страшно. Осунувшаяся, серая, под глазами — черные провалы. Волосы, обычно крашенные в какой-то вульгарный блонд, теперь висели тусклыми паклями. Рядом с ней, прижавшись к материнской ноге, стоял семилетний Пашка. Внук. Копия Вити, только глаза Светкины — испуганные и водянистые.
— Тамара Павловна, откройте, — голос у Светы был хриплый, сорванный. — Нам поговорить надо.
— На кладбище поговорили, — отрезала Тамара. — Или ты пришла спросить, не осталось ли у меня денег с похоронных? Так нет их. Всё ушло. Памятник заказала лучший, гранитный.
— Да не нужны мне ваши деньги! — выкрикнула Света, и Пашка вздрогнул. — Откройте, пожалуйста. Мы с вещами.
Тамара только сейчас заметила две огромные клетчатые сумки челноков у ног невестки. И чемодан на колесиках.
Сердце пропустило удар.
— С какими еще вещами? Ты что удумала?
— Мы жить к вам приехали, — тихо, но твердо сказала Света. — Нам больше некуда.
Тамара Павловна рассмеялась бы, если бы могла.
— Ты в своем уме, милая? У тебя своя квартира есть, двухкомнатная. Витя на нее пять лет горбатился, ипотеку платил. Вот и езжай туда. А здесь — мой дом. Мой!
— Нет больше той квартиры, Тамара Павловна, — Света подняла глаза. В них стояли слезы, но не жалобные, а злые. — Банк забрал. За долги.
Тамара сняла цепочку и распахнула дверь настежь.
— Какие долги? Витя хорошо зарабатывал!
— Витя играл, Тамара Павловна. На бирже. И в кредиты влез. Три миллиона, — Света выдохнула это как приговор. — Я квартиру продала срочно, чтобы коллекторы нас не сожрали. Остаток — банку. Мы на улице.
Тамара пошатнулась, хватаясь за косяк. Витя? Ее Витенька? Идеальный сын, отличник, начальник отдела логистики? В долгах?
— Врешь, — прошептала она. — Ты всё врешь, г/а/д/и/н/а. Сама, небось, промотала, а теперь на покойника валишь!
— Документы покажу, — устало сказала Света, втаскивая сумку в прихожую. — А жить мы будем здесь. По закону.
— По какому такому закону?! — взвизгнула Тамара, загораживая проход своим телом. — Это моя квартира! Я ее получала, когда тебя еще на свете не было!
— Была ваша, — жестко сказала невестка. — Пока вы пять лет назад дарственную на Витю не оформили. Думали, я не знаю? «Чтобы налоги меньше были», «чтобы все в семье осталось». А теперь Вити нет. И наследников трое: вы, я и Пашка. У нас с Пашкой — две трети. Так что подвиньтесь, мама.
Слово «мама» прозвучало как пощечина.
Тамара смотрела на эту чужую, неприятную женщину, которая ввалилась в ее храм скорби с грязными сумками, и понимала: жизнь не просто кончилась. Начался ад.
Первую ночь они провели как враги в осажденной крепости. Тамара закрылась в своей спальне, подперев дверь стулом, будто боялась, что ее зарежут во сне. Света с Пашкой заняли гостиную — ту самую, где стоял парадный сервант с хрусталем и висел портрет Вити.
Тамара не спала. Она лежала, глядя в потолок, и слушала.
Вот скрипнул диван. Этот диван Витя покупал десять лет назад, говорил: «Мам, ну выкинь ты это старье, купим ортопедический».
Вот зашумела вода в ванной. Светка моется. Тратит ее воду, ее счетчики крутятся.
Вот заплакал Пашка. Тихо так, в подушку.
«Ма, я домой хочу…» — донеслось через стену.
«Спи, сынок. Теперь это наш дом», — бубнеж Светки.
«Не ваш! Никогда он не будет вашим!» — мысленно прокричала Тамара, кусая губы до крови.
Она вспомнила, как Витя привел Свету знакомиться. Десять лет назад.
— Мам, это Света. Она… она мастер маникюра.
Тамара тогда чуть чашку не уронила. Маникюрша? Для ее Вити, у которого два высших образования и английский в совершенстве? Девочка из пригорода, с гэкающим говором и юбкой выше колен?
— Очень приятно, — сказала тогда Тамара ледяным тоном, которым обычно отчитывала нерадивых учеников (она сорок лет преподавала химию).
Она надеялась, что это временно. Что Витя поиграет и бросит. А он женился. Потом родился Пашка. Тамара внука приняла сдержанно — уж больно на мать похож был характером, шумный, непоседливый. Не то что Витя в детстве.
И вот теперь эта «маникюрша» хозяйничает на ее кухне.
Утром Тамара вышла из комнаты ровно в семь. Привычка. Халат застегнут на все пуговицы, волосы собраны в тугой узел.
На кухне был погром. Ну, как погром… Для Тамары Павловны, у которой каждая чашка стояла ручкой вправо, даже сдвинутая сахарница была катастрофой.
На столе крошки. В раковине — немытая чашка с остатками какао. На плите — сковородка с пригоревшим омлетом.
Света сидела на табуретке, пила кофе и смотрела в телефон. Пашка ковырял вилкой в тарелке.
— Доброе утро, — буркнула Света, не поднимая головы.
Тамара подошла к столу, демонстративно взяла тряпку и смахнула крошки прямо на пол, рядом с ногами невестки.
— У нас в доме принято убирать за собой, — сказала она чеканным голосом. — И чашки мыть сразу. Тараканов я разводить не позволю.
— Я помою, — Света отложила телефон. Вид у нее был измученный. — Пашу в школу собираю, опаздываем. Новая школа, далеко ехать.
— А перевести в нашу, во дворе, ума не хватило? — язвительно спросила Тамара, наливая себе кипяток.
— Мест нет посреди года. Будем возить.
— «Будем»? — Тамара подняла бровь. — Ты, милочка, вози. А я на пенсии, я в шоферы не нанималась.
Пашка вдруг звонко стукнул вилкой о тарелку.
— Не кричи на маму! — крикнул он, глядя на бабушку исподлобья. — Она плакала всю ночь!
— Пашка, ну-ка ешь молча! — одернула его Света.
— А ты мне не указывай, яйца курицу не учат, — Тамара повернулась к внуку. — Ишь, защитник выискался. Весь в мать — хамить только и умеете. Отец бы твой увидел, со стыда бы сгорел.
Света резко встала. Стул с противным визгом проехал по полу.
— Не смейте. Упоминать. Витю, — процедила она. — Вы его не знали совсем. Вы придумали себе идеального сыночка, а живого человека не видели.
— Я не знала?! — Тамара задохнулась от возмущения. — Я его вырастила! Я ночей не спала! Я ему жизнь дала! А ты… ты его в г.р.о.б загнала своими запросами! «Витя, купи машину», «Витя, давай на море». Вот он и надорвался!
Света побледнела так, что стала похожа на бумагу. Она подошла к свекрови вплотную.
— Он не на море занимал, Тамара Павловна. И не на машину.
— А на что же? На твои шмотки?
— На ставки, — тихо сказала Света. — Он проигрывал всё. Годами. Я его лечила, к психологам водила, долги его закрывала своей зарплатой. Вы думали, почему мы к вам в гости редко ходили? Потому что ему стыдно было вам в глаза смотреть. Он боялся вас! Боялся, что вы узнаете, что ваш «идеальный Витенька» — игроман.
В кухне повисла звенящая тишина.
Слышно было, как капает вода из крана в ванной. Кап. Кап. Кап.
— Вон отсюда, — прошептала Тамара. — Вон!!!
Она схватила со стола полотенце и замахнулась.
Света схватила Пашку за руку, подхватила рюкзак.
— Мы уйдем. До вечера. Но мы вернемся. Потому что это и наш дом тоже. Нравится вам это или нет.
Хлопнула входная дверь.
Тамара осталась одна посреди кухни. У нее дрожали руки. Она опустилась на табурет, где только что сидела ненавистная невестка.
«Врет, — думала она, чувствуя, как в груди разрастается привычный ледяной ком. — Всё врет. Витя не мог. Он был лучшим. Это она его испортила».
Она посмотрела на холодильник. Там, прижатый магнитиком с Эйфелевой башней, висел листок в клетку. Почерк Вити.
«Мам, не забудь: показания счетчиков до 25-го. Люблю, целую».
Тамара провела пальцем по буквам «Люблю».
— Ничего, сынок, — прошептала она в пустоту. — Я их выживу. Ноги их здесь не будет. Я эту грязь из нашего дома вымету.
Она еще не знала, что вечером Света не вернется. Вернется только Пашка. Один. И его приведет полиция…
… Полицейский в прихожей казался слишком громоздким для квартиры Тамары Павловны. Он мял в руках фуражку и смотрел куда-то в сторону кухни. Рядом, вцепившись в его брючину, стоял Пашка. Маленький, насупленный, с красными, опухшими глазами. Рюкзак висел на одном плече, лямка сползла.
— Гражданка Смирнова? — басом спросил лейтенант.
— Смирнова, — сердце Тамары ухнуло куда-то в желудок. — Что случилось? Где… эта?
— Светлана Игоревна госпитализирована. Прямо с работы забрали. Обширный инфаркт. Состояние тяжелое, сейчас в реанимации.
Тамара прислонилась к стене. Инфаркт? В тридцать пять?
— Как… инфаркт? — переспросила она растерянно. — Она же молодая.
— Врачи говорят — истощение и стресс. Переработала, видимо, — полицейский вздохнул. — Мальчика из продленки забирать некому было, учителя в опеку позвонили, а мы уж по базе пробили адрес прописки. Вы же бабушка? Возьмете внука? Или нам акт составлять и в центр для несовершеннолетних его везти?
Пашка вдруг отлип от полицейского и сделал шаг назад, к двери, будто собирался бежать. Он смотрел на Тамару как зверёк, загнанный в угол.
— Какой центр? Вы что? — очнулась Тамара. — Я бабушка… Оставляйте.
Полицейский облегченно выдохнул, сунул какую-то бумажку на подпись и, буркнув «выздоравливайте», исчез.
Они остались одни. Тишина в квартире стала плотной, ватной.
— Ну, — сказала Тамара, глядя на внука сверху вниз. — Раздевайся. Чего встал?
Пашка шмыгнул носом, скинул куртку прямо на пол. Тамара скривилась, но промолчала. Подняла куртку, повесила на вешалку.
— Есть будешь?
— Нет.
— Что значит «нет»? Время восьмой час. Суп есть, рассольник. Вчерашний, но хороший.
— Не буду я твой суп! — вдруг выкрикнул мальчик, и губы у него задрожали. — Я к маме хочу! Пусти меня к маме!
Он бросился к двери, дергая ручку. Тамара схватила его за плечо — жестко, по-учительски.
— А ну прекрати истерику! К маме нельзя. Мама в больнице. Будешь орать — и тебя в больницу заберут, в психушку. Понял?
Пашка обмяк под её рукой. Повернулся. В глазах стояли крупные слезы.
— Баб, — спросил он шепотом, и от этого «баб» у Тамары мурашки побежали по спине. — А мама у.м.р.е.т? Как папа?
Тамара замерла. Она хотела сказать что-то резкое, привычное, вроде «не говори глупостей», но слова застряли в горле. Она вдруг увидела в этом перепуганном мальчишке Витю. Точно так же Витя смотрел на нее тридцать лет назад, когда они хоронили мужа Тамары, его отца. Тот же разрез глаз, тот же испуганный поворот головы.
— Нет, — сухо сказала она, отпуская его плечо. — Врачи вылечат. Иди руки мой.
Вечер прошел в тяжелом молчании. Пашка съел три ложки супа, давясь слезами, и ушел в комнату — ту самую, где они ночевали с матерью. Тамара слышала, как он возится там, как скрипит диван. Потом всё стихло.
Она легла у себя, но сон не шел. Перед глазами стояла Светка. «Она меня ненавидит, — думала Тамара. — И я ее ненавижу. Но если она не выживет… Господи, если она не выживет, этот мальчишка останется на мне. Насовсем».
Эта мысль была страшнее всего. Не потому что она боялась ответственности. А потому что она понимала: она не умеет любить этого ребенка. Он чужой. Он — часть той женщины, которая отняла у нее сына.
Ночью Тамара встала выпить воды. Проходя мимо гостиной, услышала странный звук. Тонкий, скулящий…
Она приоткрыла дверь. Пашка спал, свернувшись калачиком, в обнимку с какой-то тряпкой. Приглядевшись в свете уличного фонаря, Тамара поняла: это была Витина футболка. Старая, домашняя, которую Света, видимо, привезла с собой. Мальчик спал, уткнувшись носом в отцовскую вещь, и во сне всхлипывал.
Тамара постояла минуту, чувствуя, как ледяная корка на сердце дает трещину. Тонкую, но болезненную. Она тихо прикрыла дверь и ушла на кухню пить корвалол…
Прошло три дня. Свету перевели из реанимации в палату, но к телефону она не подходила. Врачи говорили сухо: «Состояние стабильное, нужен покой».
Пашка ходил в школу, возвращался, делал уроки и молчал. Он стал похож на маленького старичка. С Тамарой не разговаривал, только односложно отвечал на вопросы.
На четвертый день Тамара решила навести порядок в гостиной. «Развели свинарник», — ворчала она, заходя в комнату с тряпкой. Ей нужно было что-то делать, чтобы не думать. Руки требовали работы.
Она начала разбирать вещи, которые Света так и не распаковала до конца. Одна из клетчатых сумок стояла в углу.
— Господи, барахло какое, — бормотала Тамара, вытаскивая дешевые детские колготки, какие-то свитера в катышках. — И это жена начальника отдела… Позорище.
На дне сумки лежала плотная картонная коробка из-под обуви, перетянутая скотчем. Тяжелая.
Любопытство пересилило брезгливость. «Мало ли что она там прячет. Может, деньги ворованные. Или документы на квартиру украла», — оправдала себя Тамара и разрезала скотч ножницами.
Внутри не было денег. Там лежали бумаги. Много бумаг.
Сверху — кредитные договоры. Тамара взяла первый, надела очки.
«Кредит наличными. Сумма: 1 500 000 рублей. Заемщик: Смирнов Виктор Алексеевич».
Дата — три года назад.
Второй договор. Еще миллион. Микрозаймы… Десятки микрозаймов.
У Тамары потемнело в глазах. Значит, правда? Светка не врала?
Но под договорами лежало что-то еще. Старая толстая тетрадь в дерматиновой обложке. Тамара узнала её сразу — она подарила её Вите, когда он поступил в институт. «Для умных мыслей», — сказала она тогда. Витя смеялся и обещал вести дневник. Она думала, он забросил это дело через неделю.
Она открыла тетрадь наугад, ближе к концу. Почерк Вити — мелкий, убористый, дерганый. Даты свежие, за полгода до его ухода.
«15 августа. Опять проиграл. Все, что Света отложила на отпуск. Я тварь. Я не могу остановиться. Мама звонила сегодня, спрашивала, почему мы не едем к ней на дачу копать картошку. Я наорал на нее. Сказал, что занят на работе. А сам сидел в машине у подъезда и выл. Если мама узнает, она меня уничтожит. Я всю жизнь слышу этот голос в голове: «Витя, ты должен быть лучшим», «Витя, не позорь меня». Мама, я не лучший. Я больной. Я слабый. Прости меня».
Тамара села прямо на пол, среди разбросанных вещей. Руки тряслись так, что строчки прыгали.
«20 декабря. Света узнала про новый кредит. Она не кричала. Она просто села и заплакала. Я думал, она уйдет. Заберет Пашку и уйдет. Я бы ушел на ее месте. А она сказала: «Мы выберемся, Вить. Только пообещай, что пойдешь лечиться». Она святая. Я не заслуживаю ее. Мама ее ненавидит, называет плебейкой. Если бы мама знала, что эта «плебейка» уже третий раз выкупает мои долги, продавая свое золото…»
Слезы закапали на страницу, размывая чернила. Тамара читала жадно, глотая слова, как воздух.
«3 января. Был у мамы. Она опять пилила Свету за то, что та неправильно режет салат. Я хотел заступиться, но промолчал. Как всегда. Я трус. Я боюсь мать до тошноты, до паники. Мне 35 лет, а я чувствую себя нашкодившим школьником рядом с ней. Она задавила меня своей любовью. Это не любовь, это удавка. Единственное место, где я могу дышать — это рядом со Светой и Пашкой. Но я тяну их на дно».
Последняя запись была сделана за день до того, как его не стало.
«Сердце колет второй день. Сказал Свете, что просто невралгия. Не хочу её пугать. Завтра тяжелый день, надо искать деньги для коллекторов. Маме звонить не буду. Лучше с.д.о.х.н.у.т.ь, чем увидеть в её глазах разочарование. Она ведь думает, я идеальный. Пусть так и думает».
Тамара закрыла тетрадь. В квартире было тихо, только тикали часы на стене.
Тик-так. Тик-так.
«Лучше с.д.о.х.н.у.т.ь, чем увидеть разочарование».
Она сидела на полу, прижимая к груди дневник сына, и выла. Беззвучно, страшно, открывая рот, как рыба, выброшенная на берег.
Вся её жизнь, вся её гордость, вся её уверенность в том, что она — идеальная мать, рухнула в одночасье. Она убила его. Не тромб, не долги. Она. Своим ожиданием идеальности. Своей холодностью. Своим контролем.
А та, которую она называла «маникюршей», тащила этот крест молча. Спасала, любила, прощала. И сейчас она борется за жизнь там, в больнице, надорвавшись под тяжестью чужих грехов…
В замке повернулся ключ. Пришел Пашка из школы.
Тамара поспешно вытерла лицо рукавом, сунула тетрадь под кофту. Вставать не было сил.
Пашка зашел в комнату, увидел бабушку на полу среди разбросанных бумаг. Испугался.
— Баб, баб, тебе плохо? Скорую?
Он подбежал к ней, бросил рюкзак. Его маленькие теплые руки коснулись её плеча.
Тамара посмотрела на него. Впервые за эти дни она увидела не «сына ненавистной невестки», а ребенка. Мальчика, который потерял отца и может потерять мать. Мальчика, который любил Витю не за успехи, а просто так.
Она вдруг порывисто обняла его, прижала к себе крепко-крепко. Запахло улицей, школьным мелом и детским шампунем.
— Прости меня, Паша, — прошептала она в его вихрастую макушку. — Прости нас всех, дураков.
— Ты чего, баб? — он замер, не вырываясь.
— Ничего. Собирайся.
— Куда?
— В больницу. К маме.
Она поднялась с колен. Ноги гудели, но в голове была странная ясность. Она знала, что будет делать. Квартира. Дача. Всё, что у нее есть. Если Света выживет, она никогда больше не услышит ни одного упрека. Тамара продаст всё, закроет долги сына. Это единственное, что она может сделать для него теперь…
До больницы они ехали молча. Пашка всю дорогу теребил лямку рюкзака, а Тамара Павловна сжимала в руке старый кнопочный телефон. Она еще в такси позвонила знакомому риелтору — бывшей ученице. «Лена, мне нужно продать квартиру. Срочно. И дачу. Да, всё».
В кардиологии пахло хлоркой и безнадежностью. Дежурная медсестра преградила путь:
— К Смирновой нельзя. Только близкие родственники, и то на пять минут. Она слабая.
— Я свекровь. А это сын, — Тамара сказала это так твердо, что медсестра отступила. — И мы очень близкие.
Света лежала, опутанная проводами. Она казалась совсем маленькой и прозрачной на высокой больничной койке. Руки — как веточки, синяки от капельниц.
При виде Пашки её лицо осветилось слабой, вымученной улыбкой.
— Сыночек мой … — одними губами.
Пашка бросился к кровати, уткнулся лицом в одеяло где-то в ногах матери, стараясь не задеть трубки. Плечи его тряслись.
Тамара осталась у двери. Ей хотелось упасть на колени и просить прощения, но она знала: Свете сейчас не нужны её истерики. Свете нужна сила.
Она подошла к кровати. Света напряглась, в глазах мелькнул привычный страх — «сейчас снова начнет пилить».
Тамара накрыла её холодную ладонь своей.
— Света, — голос предательски дрогнул, но Тамара справилась. — Слушай меня внимательно. Долгов больше нет.
Света моргнула, не понимая.
— Квартиру мы продадим. Эту. Трешку. Она большая, нам такая не нужна. Купим поменьше, двухкомнатную. Все что есть, дачу, гараж — все продадим. Закроем всё, до копейки. И еще останется. На реабилитацию. Тебе в санаторий надо, на сердце.
— Тамара Павловна… — прошептала Света, и по виску покатилась слеза. — Зачем? Вы же говорили… ваш дом…
— Дом там, где семья, — жестко сказала Тамара, глотая ком в горле. — А стены — это просто бетон. Витя… — она запнулась. — Витя оставил письмо. Я знаю всё. Прости меня, дочка. За то, что слепая была. За то, что гордыня глаза застилала.
При слове «дочка» Света заплакала. Тихо, беззвучно, просто поток слез. Приборы рядом запищали тревожнее.
— Тихо, тихо, — Тамара гладила её по руке, неловко, неумело, как гладила когда-то маленького Витю. — Не реви. Тебе нельзя. Мы теперь с тобой в одной лодке. Пашку надо поднимать. Мужик растет, весь в отца. Только счастливым будет, я обещаю.
Пашка поднял голову, посмотрел на бабушку мокрыми глазами и вдруг прижался щекой к ее руке, которая лежала на маминой.
Прошел год…
В маленькой, но светлой «двушке» на окраине города кипела жизнь. На кухне пахло блинами — она напекла их еще с утра.
Тамара сидела в кресле (единственное, что она забрала из старой квартиры) и вязала шарф. Спицы мелькали быстро-быстро.
Входная дверь хлопнула.
— Мы пришли! — голос Пашки звенел на весь подъезд.
— Бабуль, ты дома? — Света вошла в комнату, румяная с мороза, красивая. Она снова начала краситься, но теперь это был не вульгарный блонд, а мягкий, пшеничный цвет. Тамара сама посоветовала мастера.
— Где ж мне быть, — улыбнулась Тамара, откладывая вязание. — Как сходили?
— Пятерка по математике! — гордо заявил Пашка, протягивая дневник.
— Ну, в нашу породу, — хмыкнула Тамара, но глаза её лучились теплом. — Мой руки, герой. Обед на столе.
Света подошла, обняла свекровь за плечи.
— Тамара Павловна, там на кладбище оградку поправили, я заезжала. Цветы свежие поставила.
— Спасибо, Свет…
Они помолчали. Витя незримо был с ними. Но теперь его тень не давила, не пугала. Она стала светлой печалью, которая объединила двух женщин, когда-то бывших врагами.
Тамара посмотрела на невестку. Впервые за много лет в её душе не было холода. Ледяная пустыня растаяла. Да, она потеряла сына. Да, она потеряла свой «дворец» и статус обеспеченной пенсионерки.
Но она обрела дочь. И внука, который вчера перед сном сказал ей: «Баб, ты у меня самая крутая».
— Садитесь есть, — скомандовала Тамара привычным учительским тоном. — Пока не остыло.
На стене висело фото. Витя улыбался. И казалось, что он наконец-то спокоен. Потому что его любимые женщины больше не делят его память, а берегут её вместе.
Осколки склеились. Шрамы остались, но жизнь — жизнь продолжалась. И она была теплой.
