Катя ненавидела свой день рождения. Не потому что старела — в сорок два года жизнь только входит в самую силу, — а потому что этот день всегда превращался в бенефис её брата.
Даже сегодня. Катя накрыла стол в своей тесной «двушке», которую они с мужем Сережей выплачивали уже десять лет. Приготовила фирменный холодец, напекла пирогов с капустой. Ждала маму, Анну Петровну.
Мама пришла вовремя. Небольшая, сухенькая, с поджатыми губами. Она вручила Кате набор кухонных полотенец (точно такой же, как три года назад) и сразу прошла к столу, тревожно оглядываясь.
— А Витенька? Витенька еще не пришел?
— Нет, мам, — Катя старалась, чтобы голос звучал ровно. — Он обещал к семи. Опаздывает. Как всегда.
— Не «как всегда», а задерживается по делам! — тут же вскинулась Анна Петровна. — У мальчика сложный период, он бизнес пытается поднять. Ему поддержка нужна, а не твое шипение. Ты-то, Катька, дубовая, тебе всё нипочем, а у Вити душа тонкая, организация нервная.
Катя промолчала. «Мальчику» было тридцать восемь лет. «Тонкая организация» не мешала ему менять машины раз в год, пока Катя донашивала зимние сапоги, и занимать у матери деньги, которые никогда не возвращались.
Витенька появился через час. Шумный, пахнущий дорогим табаком и коньяком, с огромным букетом роз… для мамы.
— Мамулечка! Королева моя! — он с порога подхватил Анну Петровну на руки, закружил. Мать зарделась, помолодела лет на десять.
Кате он сунул коробку конфет из супермаркета.
— С днюхой, сеструха! Извини, подарка нет, карты заблокировали, враги кругом, банкиры эти — кровопийцы. Но я выкручусь!
Весь вечер прошел по привычному сценарию. Анна Петровна подкладывала сыну лучшие куски («Ешь, сынок, ты совсем исхудал на этих нервах»), а Катя с мужем сидели как бедные родственники на собственном празднике.
В конце вечера, когда Витя вышел покурить на балкон, Анна Петровна схватила Катю за руку. Её пальцы, сухие и цепкие, впились в запястье дочери.
— Катя, беда.
— Что случилось? — Катя напряглась. Давление? Сердце?
— Витю убить могут.
— Кто?
— Люди серьезные. Он… он прогорел, Катя. Ему пять миллионов нужно. До пятницы. Иначе — всё.
Катя выдохнула. Опять. В прошлый раз это были «бандиты», до этого — «авария», еще раньше — «взятка прокурору».
— Мам, у него машина стоит три миллиона. Пусть продаст.
— Ты что! — зашипела мать. — Машина — это его лицо! Без машины с ним никто дела вести не будет. Нельзя ему статус терять. Катя, у вас же есть накопления? Вы дачу хотели покупать. Дай брату. Он отдаст, честное слово, через месяц отдаст! С процентами!
Катя посмотрела на мать. В её глазах не было ни капли любви к дочери — только страх за сына и холодный расчет.
— Нет, — твердо сказала Катя. — Эти деньги мы копили пять лет. Это на учебу Машке и на стройку. Я не дам.
— Ах так? — лицо Анны Петровны перекосилось. — Значит, родного брата под нож? Т.в.а.р.ь ты, Катька. Жадная, завистливая т.в.а.р.ь. Всю жизнь ему завидовала, что он красивый и талантливый, а ты — серость.
После того вечера мать перестала разговаривать с Катей. Она не брала трубку, дверь не открывала.
Катя мучилась. «Серость». «Дубовая». Эти слова, вбитые с детства, сидели в подкорке. Она ведь правда была сильной. Она тянула семью, работала на двух работах бухгалтером, никогда не жаловалась. А Витя… Витя был праздником.
Гром грянул через две недели…
Кате позвонила соседка матери, тетя Люся.
— Катюша, ты бы приехала. Твоя-то квартиру продает. Покупатели ходят табунами. Риелторы какие-то черные, рожи бандитские.
Катя сорвалась с работы. Она влетела в родную «сталинку» — просторную, светлую квартиру, где выросла.
В коридоре стояли коробки. Анна Петровна, растрепанная, с безумными глазами, укладывала хрусталь. Витя сидел на кухне и пил кофе.
— Мама, что ты делаешь?! — закричала Катя. — Куда ты поедешь? Это же твой дом!
Анна Петровна выпрямилась.
— Не твое дело. Я спасаю сына. Раз сестра у него — иуда, мать последнюю рубаху снимет. Мы продаем квартиру. Витя на эти деньги закроет долг и откроет новое дело, верняк, вложит их. А мне… — она на секунду запнулась, но тут же гордо вскинула подбородок, — а мне Витенька студию снимает. Пока. А через полгода он мне дом купит. За городом. С садом.
Катя перевела взгляд на брата. Он лениво мешал ложечкой сахар.
— Витя, ты понимаешь, что ты делаешь? Ты мать на улицу выгоняешь! Куда ты что вложишь? Ты же проиграешь всё!
— Не каркай, ворона, — огрызнулся Витя. — Мама мне верит. А ты вали отсюда. Тебе здесь ничего не светит, завещание мы аннулировали.
— Мама! — Катя кинулась к матери, схватила её за плечи. — Очнись! Ему плевать на тебя! Он заберет деньги и исчезнет! Вспомни, как он бабушкины деньги профукал! Мама, прошу тебя, не подписывай! Переезжай ко мне, если уж так, но квартиру не продавай!
Анна Петровна с силой оттолкнула дочь.
— Уйди. Видеть тебя не хочу. Ты просто боишься наследство потерять. Меркантильная. Витенька — единственный, кто меня любит. Он мне ноги мыть будет в старости, а ты стакан воды не подашь. Вон отсюда! Прокляну!
Катя ушла. Она шла по улице и плакала так, как не плакала даже в детстве, когда Витя сломал её любимую куклу, а мать наказала Катю за то, что она «расстроила братика своим ревом».
Сделка состоялась через три дня. Быстрая продажа, цена ниже рыночной — деньги нужны были срочно.
Анна Петровна вышла из банка с тяжелой сумкой. Сердце колотилось где-то в горле. Пятнадцать миллионов. Вся её жизнь, стены, в которых она была хозяйкой, превратились в пачки купюр.
Витя ждал её в машине у входа. Он нервно барабанил пальцами по рулю.
— Ну? Всё? Давай сюда! — он почти вырвал сумку из её рук, как только она села в салон.
— Витенька, осторожнее… — прошептала Анна Петровна. — Сынок, а мы сейчас куда? На квартиру, которую ты снял? Вещи-то я собрала, грузчики ждут…
Витя уже пересчитывал пачки, его глаза лихорадочно блестели.
— Да-да, мам. Слушай, тут такое дело. Планы поменялись. Мне надо срочно лететь в Москву, там партнеры ждут. Прямо сейчас.
— Как в Москву? — Анна Петровна похолодела. — А я? А вещи? А ключи от съемной квартиры?
Витя завел мотор.
— Мам, не гунди. Вызови такси. Квартиру я… я не успел снять. Поживи пару дней у Люси или у Катьки. Я вернусь через неделю, всё решим. Мне ехать надо, ма! Горят миллионы!
— Витя! — она схватила его за рукав. — Сынок, ты что? Я же без дома! Я же на улице! Оставь мне хоть немного денег!
— Мам, ну ты чего как маленькая? У меня каждая копейка на счету! Всё, выходи, мне в аэропорт.
Он перегнулся через неё и открыл пассажирскую дверь. Фактически вытолкнул.
— Витя!!!
Он нажал на газ. Черная иномарка рванула с места, оставив Анну Петровну стоять на тротуаре посреди шумного проспекта. С пустой дамской сумочкой. Без ключей от родного дома, который уже принадлежал чужим людям. Без копейки денег.
В голове у неё зашумело. Мир качнулся.
«Он вернется. Он пошутил. Это просто дела», — металась паническая мысль.
Она достала телефон дрожащими пальцами. Набрала «Любимый сын».
Длинные гудки. Потом сброс.
Она набрала снова.
— Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети.
Вне зоны.
Анна Петровна огляделась. Люди спешили мимо, машины гудели. Осенний ветер пробирал до костей. Она вдруг поняла со страшной, звенящей ясностью: он не вернется. Он забрал всё. И он знал это с самого начала.
— Витенька… — прошептала она, делая шаг в пустоту.
Резкая боль пронзила висок, словно туда вогнали раскаленный гвоздь. Небо и асфальт поменялись местами.
Анна Петровна упала прямо в грязную лужу у бордюра. Последнее, что она видела — это колесо проезжающего автобуса и чьи-то чужие, испуганные ноги.
Темнота накрыла её мгновенно…
…Телефон Кати зазвонил в два часа ночи.
— Кем вам приходится гражданка Савельева Анна Петровна? — спросил сухой мужской голос.
— Матерью, — Катя села в постели, чувствуя, как сердце падает в пятки.
— Она в реанимации 1-й Градской. Обширный инсульт. Состояние крайне тяжелое. Прогнозов не даем. Приезжайте, нужны документы.
Катя разбудила мужа.
— Сережа, вставай. Мама…
— Что, Витенька довел? — хмуро спросил Сергей, натягивая джинсы.
— Нет Витеньки, — сказала Катя, глядя в одну точку. — Я звонила ему. Номер не существует. Он выкинул симку, Сереж. Он выкинул её…
Анна Петровна не умерла. Смерть, видимо, решила, что это было бы слишком легким исходом.
Она выжила, но инсульт разделил её тело и разум надвое. Левая сторона была полностью парализована, речь превратилась в невнятное мычание, из которого можно было разобрать только отдельные слоги. Но самое страшное было с головой. Врачи сказали: деменция, отягощенная сосудистой катастрофой.
Через месяц встал вопрос о выписке.
— Забирайте, — сказал усталый врач, пряча глаза. — Реабилитационный потенциал низкий. Ей нужен уход 24/7. Памперсы, кормление, пролежни лечить.
Катя стояла в коридоре больницы, сжимая в руках пакет с грязным бельем матери.
Забирать было некуда. Квартиры матери больше не существовало — там уже шел ремонт новых хозяев. Витя исчез. По слухам, он был где-то в Таиланде, постил в закрытом инстаграме (который Кате показала знакомая) фото с коктейлями и подписями «Жизнь удалась».
— Сережа, — сказала Катя вечером мужу. — Нам придется забрать её к себе.
Сергей молчал минуту. Он был хорошим мужиком, простым работягой, но и его терпение было не железным.
— В нашу «двушку»? Кать, у нас Машка в десятом классе, ей к ЕГЭ готовиться. Куда мы положим лежачую? На кухню?
— В нашу комнату, — тихо сказала Катя. — А мы на диван к Машке, потеснимся. Или на кухню раскладушку.
— Она тебя прокляла, Кать! — взорвался Сергей. — Она тебя из дома выгнала! Она всё этому упырю отдала, а д.е.р.ь.м.о за ней ты будешь грести? Сдай её в интернат! Пусть государство заботится!
— Не могу, — Катя заплакала. — Не могу я, Сережа. Мама она. Какая ни есть, а мама. Не по-людски это.
Они забрали её…
Жизнь Кати превратилась в ад.
Анна Петровна лежала на кровати, обложенная подушками. В квартире поселился тяжелый, сладковатый запах старости и болезни, который не выветривался ничем.
Катя спала по четыре часа. Подъем в пять утра: поменять памперс, перевернуть, обтереть, сварить протертую кашу, покормить с ложечки. Потом — на работу, клевать носом над отчетами. В обед прибегал Сергей (он работал посменно), кормил тещу. Вечером — снова вахта.
Но страшнее всего была не физическая усталость. Страшнее была ненависть.
Анна Петровна не узнавала дочь. В её поврежденном мозгу Катя была кем угодно — сиделкой, врачом, злой соседкой, которая украла её вещи.
— Убери руки! — мычала мать, когда Катя пыталась её помыть. — Больно! Ты кто? Где мой сын? Где Витенька?
— Мама, это я, Катя. Вити нет.
— Врешь! — выла Анна Петровна, и здоровая рука с неожиданной силой ударяла Катю по лицу. — Ты его спрятала! Ты, ведьма, завидуешь нам! Витенька! Сыночек! Забери меня! Забери!
Катя выходила на кухню, прижимала к пылающей щеке пакет с замороженным горошком и выла в полотенце, чтобы не разбудить дочь и мужа.
Обида жгла внутренности кислотой. «Я тебя мою, я тебе язвы лечу, я ночей не сплю, а ты зовешь того, кто тебя обокрал и бросил умирать на асфальте!»
Иногда ей хотелось накрыть мать подушкой. Просто чтобы наступила тишина. Катя пугалась этих мыслей, бежала в церковь, ставила свечки, но облегчения не было.
Прошел год…
Катя постарела на десять лет. Седину уже не закрашивала — некогда.
Однажды ночью за окном бушевала гроза. Анна Петровна металась в бреду, стонала. Катя сидела рядом, держала её за здоровую руку.
Вдруг мать затихла. Её дыхание выровнялось. Она открыла глаза — и впервые за год этот взгляд был осмысленным. Муть ушла.
Она посмотрела на потолок, на шкаф, потом перевела взгляд на Катю. Долго, внимательно смотрела на её лицо, на руки — огрубевшие, с коротко остриженными ногтями, красные от постоянной стирки и воды.
— Катя? — голос был тихим, хриплым, но четким.
Катя вздрогнула.
— Да, мам. Я здесь. Пить хочешь?
Анна Петровна попыталась покачать головой. Слеза выкатилась из уголка её глаза и поползла в морщины у уха.
— Где я?
— Ты дома, мам. У меня.
— А… квартира? Моя квартира?
Катя молчала. Врать не было сил.
— Нету, мам. Продали.
— Витя… — мать произнесла это имя, и лицо её исказилось судорогой боли. — Он не пришел?
— Нет.
Анна Петровна закрыла глаза. Подушка под её головой стала мокрой.
— Катька… — прошептала она. — Катька-дура…
— Почему дура, мам? — горько усмехнулась Катя.
— Потому что… я тебя не любила. А ты… здесь. А он… любимый…
Она задохнулась, закашлялась. Катя приподняла её, дала воды.
Мать сжала её руку. Слабо, почти невесомо.
— Прости… не могу сказать… язык не слушается… Прости меня, дочка. Я всё вижу теперь. Поздно только.
— Спи, мам, — сказала Катя, гладя её по редким седым волосам. Обида вдруг ушла. Осталась только огромная, вселенская жалость к этой маленькой, глупой женщине, которая всю жизнь молилась на ложного идола.
Анна Петровна ушла под утро. Тихо, во сне.
Похороны были скромными. Сергей, Катя, Маша да пара соседок.
Когда гроб уже опускали в могилу, к кладбищенским воротам подкатило такси.
Из машины вышел Витя.
Он выглядел помятым. Загар сошел, под глазами мешки, дорогой пиджак висел на похудевших плечах. Деньги кончились. «Криптобизнес» оказался пшиком, друзья в Таиланде испарились вместе с последними долларами. Он вернулся, узнав (как?), что мать умерла.
Он подошел к могиле, картинно снял черные очки, вытер несуществующую слезу.
— Мамочка… Прости, не уберег. Дела задержали, границы закрыли…
Он попытался обнять Катю.
— Сестренка, крепись. Мы теперь сироты. Слушай, надо поговорить потом. Там от мамы что-нибудь осталось? Ну, счета какие-то? Или может, она тебе что передала? Мне на первое время перекантоваться надо, я сейчас на мели временно.
Катя смотрела на него. И видела не брата. И не «солнце в оконце». Она видела жалкого, потрепанного паразита.
— Осталось, Витя, — сказала она громко, так, что могильщики замерли с лопатами.
Глаза Вити загорелись.
— Да? Что? Деньги? Золото?
— Долг, — отчеканила Катя.
— Какой долг?
— Твой долг перед матерью. За год памперсов. За лекарства. За еду. За гроб этот. Я всё записала. С тебя полмиллиона. И еще — за моральный ущерб. За то, что она умирала и звала тебя, а ты коктейли пил.
Витя отшатнулся.
— Ты че, больная? Какие пол-ляма? Я брат твой! У меня горе! Ты мне помочь должна, приютить! У тебя же квартира есть!
Катя шагнула к нему. Сергей встал рядом, сжимая кулаки так, что хрустнули костяшки. Витя покосился на мощную фигуру зятя и сглотнул.
— У меня нет брата, — сказала Катя ледяным тоном. — Мой брат умер год назад. Вместе с матерью, которую он убил. А ты — чужой мужик. Вали отсюда.
— Да пошла ты! — взвизгнул Витя. — С-т-е-р-в-а! Мать всегда знала, что ты д.р.я.н.ь!
— Знала, — кивнула Катя. — Только перед смертью она прощения у «д.р.я.н.и» просила. А тебя, любимчика, даже не вспомнила.
Это была ложь. Мать вспомнила. Но Катя решила: это будет её маленькая месть. Пусть живет с этим. Пусть думает, что мать умерла, прокляв его.
— Уходи, — тихо сказал Сергей. — Пока я тебя в соседнюю яму не положил.
Витя плюнул на землю, развернулся и побрел к выходу с кладбища. Сгорбленный, жалкий, никому не нужный.
Катя бросила горсть земли на крышку гроба.
— Спи спокойно, мам, — прошептала она. — Я больше не дубовая. Я железная.
Они шли к машине, держась за руки — Катя, Сергей и их дочь. Светило холодное осеннее солнце. Катя впервые за год вдохнула полной грудью. Бумеранг не вернулся ударом грома. Он вернулся тишиной и свободой от того, кого нельзя было любить, но кого она наконец-то отпустила…
