В квартире стояла та зловещая тишина, которая бывает перед грозой или после того, как кто-то признался в измене. Но измены не было. Было хуже.
Жанна стояла у кухонного стола и резала морковь. Нож входил в оранжевую мякоть с глухим, влажным стуком, и каждый удар ножа о доску отдавался в висках у Вадима, сидевшего на табуретке в углу. Он чувствовал себя школьником, которого вызвали к директору за разбитое окно, только вместо директора была его жена, а вместо окна — семейный бюджет.
— Жанн, ну хватит молчать, — не выдержал Вадим. Голос у него был жалкий, заискивающий. — Ну случилось и случилось. Это же форс-мажор. Мама позвонила, плакала…
Жанна остановила руку с ножом. Медленно повернула голову. Ее взгляд был холодным и пустым, как полки магазинов в перестройку.
— Форс-мажор, Вадик, — это когда цунами. Это когда землетрясение. Это когда, не дай бог, больница. А когда твоей маме Антонине Петровне срочно приспичило поменять холодильник, потому что старый «слишком громко гудит и мешает смотреть сериалы», — это не форс-мажор. Это блажь.
— Он сломался! — соврал Вадим, но тут же осекся под взглядом жены. — Ну, почти. Морозил плохо. Продукты портились. Ты хочешь, чтобы мама отравилась?
— Я хочу, Вадим, чтобы мы заплатили ипотеку, — Жанна отложила нож и вытерла руки полотенцем. — У нас платеж девятнадцатого числа. Сегодня семнадцатое. На карте было тридцать тысяч, отложенных специально на это. Где они?
Вадим втянул голову в плечи.
— Ну я же объясняю… Я добавил. Там хороший холодильник, двухкамерный, с ноу-фрост. Мастер сказал, старый ремонту не подлежит.
— Ты отдал двадцать пять тысяч, — Жанна говорила тихо, но от этого было только страшнее. — Из тридцати. У нас осталось пять. До аванса тебе еще две недели. Мне — неделя. В холодильнике — половина курицы, пакет гречки и банка огурцов. И ипотека. Двадцать две тысячи пятьсот рублей. Плюс коммуналка.
Она подошла к плите, где в большой кастрюле булькало что-то ароматное. Сняла крышку. Пар пах лавровым листом, мясом и уютом. Вадим невольно сглотнул слюну. Он пришел с завода голодный как волк. Смена была тяжелая, начальник цеха орал полдня, и единственное, что грело душу Вадима последние два часа, — это мысль о домашнем ужине. Жанна готовила божественное жаркое.
— Как мы будем платить банку, Вадим? — спросила она, помешивая варево половником. — Позвоним и скажем: «Извините, Греф Германович, мы в этом месяце не платим, потому что у мамы Вадика гудел холодильник»?
— Я займу! — с горячностью воскликнул Вадим. — У Толяна спрошу, у Сашки…
— У Толяна трое детей, он сам у тебя стреляет до получки. У Сашки кредит за машину. Вадим, тебе сорок лет. Ты ведешь себя как инфантильный подросток. Ты не посоветовался. Ты просто взял общие деньги — наши деньги, Вадим! — и отнес их туда, где тебе погладили по головке и сказали: «Какой хороший сын».
Вадим молчал. Крыть было нечем. Да, ему действительно хотелось быть хорошим сыном. Когда мама позвонила утром, вся в слезах, и сказала, что «Бирюса» умирает, он почувствовал себя спасателем. Героем. Он примчался, вызвал доставку, оплатил покупку картой, привязанной к их с Жанной общему счету. Мама сияла. Она напоила его чаем с вареньем, называла «добытчиком» и «опорой». Это было так приятно.
А теперь он сидел на своей кухне, и «опора» чувствовала себя гнилой деревяшкой.
Жанна достала тарелки. Две глубокие тарелки с синей каймой.
Вадим оживился. Сейчас они поедят, он подобреет, она подобреет. Еда всегда примиряет. На сытый желудок проблемы кажутся не такими страшными.
Жанна зачерпнула густое, наваристое рагу. Картошка, разварившаяся до мягкости, куски индейки, морковь, лук… Запах ударил в нос так, что у Вадима закружилась голова.
Она налила полную тарелку. Поставила на стол.
Потом налила вторую. Поменьше. Поставила рядом.
— Денис! — крикнула она в коридор. — Иди ужинать!
Прибежал десятилетний сын, Дениска, бросил телефон на диван и плюхнулся за стол.
— О, жаркое! Класс! Мам, а хлеба дашь?
Жанна отрезала два куска хлеба. Положила сыну и себе.
Села. Взяла ложку.
Вадим сидел напротив пустой клеенки. Его тарелки на столе не было.
Он подождал минуту. Может, она просто замоталась? Забыла?
— Жанн… — тихо позвал он. — А мне?
Жанна подняла на него глаза. В них не было злости. Была какая-то усталая, бухгалтерская расчетливость.
— А тебе, Вадим, ужина нет.
— В смысле? — он криво усмехнулся. — Шутишь? Наказываешь, что ли? Я не ребенок.
— Никаких шуток. Чистая математика. Смотри, — она загибала пальцы. — Твой вклад в бюджет в этом месяце составил сорок тысяч рублей. Мой — тридцать пять. Из своих сорока ты двадцать пять отдал маме. Осталось пятнадцать. Пять ушло на твой проездной и обеды на работе. Пять — на оплату твоей части коммуналки за прошлый месяц. Пять — лежит на карте. Всё. Твой лимит исчерпан. Продукты, из которых приготовлено это жаркое, куплены на мои деньги. Газ, на котором оно готовилось, оплачен мной. Электричество, вода — тоже мной.
Денис перестал жевать и испуганно смотрел то на отца, то на мать.
— Мам, пап… вы чего?
— Ешь, Денис, это взрослые разговоры, — мягко сказала Жанна сыну и снова повернулась к мужу. — Ты обеспечил комфорт другой семье, Вадим. Семье своей мамы. Логично предположить, что столоваться ты теперь должен там. Это называется аутсорсинг. Ты перевел ресурсы туда — значит, и питание получаешь там.
— Ты с ума сошла? — прошипел Вадим, чувствуя, как краска заливает лицо. — Куском хлеба попрекаешь? Родного мужа?
— Я не попрекаю. Я констатирую факт банкротства твоего лицевого счета в рамках нашего домохозяйства. Ты сегодня не ужинаешь, раз спустил зарплату на свою мать. Это справедливо.
— Да подавись ты своим жарким! — Вадим вскочил так резко, что табуретка с грохотом упала.
Он вылетел в коридор, схватил куртку. Руки тряслись, молния не застегивалась. Обида душила его, горькая, горячая. Как она могла? Из-за денег! Из-за бумажек! Оставить голодным мужика после смены!
— Пап, ты куда? — пискнул Денис из кухни.
— К бабушке! — рявкнул Вадим. — Там меня любят и кормят!
Он хлопнул дверью так, что с потолка посыпалась штукатурка.
На улице было сыро и промозгло. Октябрьский ветер пробирал до костей. Вадим шел к автобусной остановке и вел в голове яростный диалог с женой.
«Меркантильная стерва! — думал он. — Только о деньгах и думает. Ипотека, шмопотека… А душа? А человечность? Мать — это святое! Да, я потратил. Да, не спросил. Но разве это повод морить меня голодом? Это же фашизм какой-то бытовой!»
Живот предательски заурчал. Он вспомнил запах жаркого, и к горлу подкатил ком.
«Ничего, — утешал он себя. — Сейчас к маме приеду. Она обрадуется. Накормит. У нее всегда пирожки, борщ, котлетки. Мама никогда не скажет «твой лимит исчерпан». Мама — это мама».
До дома Антонины Петровны ехать было минут двадцать. Вадим немного успокоился, представляя, как он сейчас войдет в тепло, пожалуется на жестокую Жанну, и мама будет охать, ахать и подкладывать ему добавки. «Бедный мой сыночек, как же тебе не повезло с женой, ох, змея подколодная», — скажет она. И ему станет легче.
Он поднялся на третий этаж, позвонил в знакомую обитую дерматином дверь.
За дверью слышались голоса, смех, звон посуды. Работало радио или телевизор.
Дверь открылась не сразу. Наконец, щелкнул замок, и на пороге появилась Антонина Петровна. Она была в нарядном платье, с ниткой жемчуга (искусственного, конечно) на шее, раскрасневшаяся и веселая.
— Ой, Вадичка! — удивилась она. — А ты чего? Случилось что?
Из глубины квартиры пахло чем-то невероятно вкусным. Кажется, запеченной курицей с чесноком и сдобной выпечкой.
— Привет, мам, — Вадим переступил с ноги на ногу. — Да нет, ничего такого. Просто… мимо ехал. Дай, думаю, зайду. Есть хочу — умираю. Жанка… ну, поругались мы. Не кормит.
Он попытался улыбнуться, чтобы перевести всё в шутку, но улыбка вышла жалкой.
Антонина Петровна как-то странно засуетилась. Она не отошла в сторону, пропуская сына, а наоборот, встала в проеме плотнее.
— Ох, сынок, как невовремя… А у меня гости!
— Гости? — удивился Вадим.
— Да, тетя Люба твоя приехала из Сызрани, с дочкой и внуками. Проездом они, завтра утром поезд. Вот, сидим, отмечаем встречу. И холодильник твой обмываем, кстати! — она хихикнула. — Такой хороший, тихий, морозит — зверь! Спасибо тебе, родной!
— Мам, так я зайду? — Вадим сделал шаг вперед. — Поздороваюсь с тетей Любой. Да и поем чего-нибудь. Хоть супа налей. Я с утра маковой росинки не видел.
Антонина Петровна сделала скорбное лицо и понизила голос.
— Вадичка, ты не обижайся, но… куда ж ты сейчас? Там народу — полна горница. Сидеть негде, стулья у соседей занимала. Еды, если честно, впритык. Я ж не рассчитывала на тебя. Курицу дети доедают, салаты все смели… Неудобно будет. Ты будешь сидеть, голодными глазами смотреть, а людям кусок в горло не полезет.
— Мам… — Вадим опешил. — Ты серьезно? Я тебе сегодня двадцать пять тысяч дал. Я… я твой сын.
— Ну что ты начинаешь, Вадик? — в голосе матери появились стальные нотки, так знакомые ему с детства. — Ты что, счет матери выставляешь? «Я дал, я купил». Ты долг сыновний исполнил, это нормально. А сейчас ситуация деликатная. Люди с дороги. Иди домой, помирись с женой. Жанна у тебя баба хоть и вредная, но хозяйственная, накормит. Не позорь меня перед родственниками, не ходи с таким лицом, будто ты сирота казанская.
За спиной матери в коридоре пробежал какой-то карапуз с куском пирога в руке.
— Бабуль, там чайник вскипел!
— Иду, Васенька, иду! — проворковала Антонина Петровна. Потом повернулась к Вадиму и быстро, по-деловому сказала: — Всё, сынок, беги. Я тебе завтра позвоню. Спасибо за холодильник!
И дверь захлопнулась.
Щелкнул замок.
Вадим стоял на грязной лестничной площадке, глядя на дерматиновую обшивку. В нос бил запах соседской жареной рыбы и старых окурков.
Его не пустили.
Его родная мать, ради которой он сегодня чуть не разрушил свою семью, выставила его за дверь, потому что ей было «неудобно» перед тетей Любой. Потому что курицы «впритык».
А 25 тысяч — не впритык. Они в самый раз.
Внутри у Вадима что-то оборвалось. Словно лопнула струна, на которой держался миф о «святой маме» и «злой жене». Он вдруг отчетливо, до боли ясно увидел всю картину.
Вот он, Вадим, носит старые ботинки третий сезон.
Вот Жанна, которая красит волосы дома сама, чтобы сэкономить две тысячи на салоне.
Вот их сын, который просит новый телефон, а ему говорят: «Подожди до дня рождения».
И вот мама. Которая каждый месяц звонит: «Ой, лекарства подорожали», «Ой, кран течет», «Ой, холодильник гудит». И он несет. Несет из семьи, отрывает от жены, от сына.
А когда ему, Вадиму, понадобилась тарелка супа — для него нет стула.
Он медленно пошел вниз по лестнице. Ноги были ватными.
Вышел на улицу. Дождь усилился.
В кармане завибрировал телефон. СМС от банка: «Напоминаем о предстоящем платеже по ипотеке. Сумма: 22 500 руб. Дата: 19.10».
Вадим истерически хохотнул.
Он вернулся домой через час. Промокший до нитки, злой не на Жанну, не на мир, а на самого себя — идиота.
Ключ повернулся в замке тихо.
В квартире было темно, только на кухне горела подсветка вытяжки.
Жанна сидела за столом с ноутбуком. Рядом лежала стопка счетов и калькулятор. Она что-то считала, хмурясь и покусывая губу.
Вадим разделся, прошел на кухню. Сел на ту самую табуретку, с которой недавно свалился.
— Не накормила? — спросила Жанна, не отрываясь от экрана. Голос у нее был ровный, без злорадства. Просто усталый.
— Нет, — глухо ответил Вадим. — Гости там. Тетя Люба. Курицы мало, на меня не хватило.
— Понятно.
Она помолчала, что-то вбивая в таблицу.
— Я так и думала. Тетя Люба важнее. Перед ней надо пыль в глаза пустить: «Смотрите, как я богато живу, какой у меня сын щедрый». А сын… сын перетопчется. Он же свой.
Вадим опустил голову на руки. Ему хотелось выть. От стыда.
— Жанн…
— Что?
— Я кретин.
— Это я знаю уже лет пятнадцать. Но я тебя люблю почему-то, дурака.
— Прости меня. Я правда… я не думал. Мне казалось, я должен помогать. Она же одна.
— Вадим, помогать надо из излишков. А не из куска хлеба своего ребенка. Когда у нас будет закрыта ипотека и будет подушка безопасности — покупай маме хоть три холодильника. Но не сейчас.
Она вздохнула, закрыла крышку ноутбука.
Встала. Подошла к плите.
Достала из духовки тарелку, накрытую крышкой.
Поставила перед Вадимом.
Сняла крышку.
Там было жаркое. Еще теплое. И огромный кусок мягкого хлеба. И соленый огурец, аккуратно нарезанный кружочками.
— Ешь, — сказала она. — Пока теплое.
Вадим посмотрел на еду. У него защипало в глазах.
— Ты же сказала…
— Я сказала, что ты не ужинаешь. Я соврала. Я не могу смотреть, как ты голодаешь, даже если ты ведешь себя как осел.
Он схватил вилку и начал есть. Быстро, жадно, почти не жуя. Это было самое вкусное жаркое в его жизни.
— Но проблему с ипотекой это не решает, — сказала Жанна, садясь напротив и подперев щеку рукой. — Пять тысяч у нас есть. Надо еще семнадцать с половиной.
Вадим проглотил кусок, вытер губы. В глазах появилась решимость.
— Я решу.
— Как? Почку продашь?
— Нет. Спиннинг. Тот, «Шимано», который я в прошлом году купил. И приставку игровую.
Жанна удивленно подняла брови.
— Спиннинг? Ты же пылинки с него сдуваешь. Ты на него полгода копил.
— Ничего. Переживу. На Авито выставлю прямо сейчас. Спиннинг за десятку уйдет, он новый почти. Приставка еще за пятнадцать. Как раз хватит. И даже останется до аванса дожить.
Он достал телефон, открыл приложение объявлений.
— И еще, Жанн.
— Что?
— В следующие выходные я к маме не поеду. И через выходные тоже. Я, пожалуй, возьму подработку в такси. У Сереги машина простаивает, он предлагал.
— Неужели? — Жанна усмехнулась, но глаза у нее потеплели. — Прозрение наступило?
— Наступило. Когда меня, как собаку, не пустили в дом, куда я принес всю нашу заначку. Дошло, наконец. Дорогой урок вышел, в двадцать пять тысяч. Но зато доходчивый.
Он сфотографировал спиннинг, который стоял в углу коридора в чехле. Начал писать описание: «Продаю срочно. Состояние идеальное. Причина продажи: семейные обстоятельства (нужны деньги на мозг)».
— На мозг не пиши, — улыбнулась Жанна. — Напиши «в связи с переездом».
— Нет. Пусть будет как есть. Я правда переезжаю. Из страны розовых пони в реальность.
Жанна встала, подошла к нему и обняла за плечи, уткнувшись носом в его макушку, пахнущую дождем и заводской пылью.
— Ешь давай, добытчик. Остынет. И чайник поставь. Там печенье осталось. Одно. Поделим пополам.
Вадим ел и думал, что вот это — и есть семья. Где тебя накормят, даже если ты виноват. Где поделят последнее печенье. А не там, где любят только тогда, когда ты приходишь с подарками.
На следующий день холодильник у Антонины Петровны действительно «сломался» еще раз. Вернее, она позвонила и сказала, что «цвет не подходит к обоям» и надо бы поменять.
Вадим выслушал её молча. А потом сказал:
— Мам, извини. У меня гости. Ипотека и Совесть. Мы чай пьем. Мне неудобно сейчас разговаривать.
И положил трубку.
***
Прошло три месяца. Вадим работал как проклятый — завод плюс такси по ночам. Антонина Петровна обиделась и не звонила. Жанна стала мягче, даже готовила любимые пельмени по воскресеньям.
Всё наладилось.
А потом пришло письмо. Заказное. Из районной больницы. Адресовано Жанне.
Вадим принёс конверт с почты, положил на стол. Жена пришла с работы, увидела — и лицо её стало белым, как кафель.
— Что это? — спросил Вадим.
Она молчала. Потом медленно взяла конверт, разорвала. Прочитала. Руки задрожали. Листок выпал на пол.
Вадим поднял.
Там было всего две строчки:
«Уважаемая Жанна Олеговна, напоминаем о необходимости явки на приём к онкологу. Результаты биопсии готовы».
