Свой тридцатый день рождения Елизавета встретила в абсолютном безмолвии. Ни праздничного стола, ни дружеских объятий, ни даже дежурного телефонного звонка. Компанию в этот день ей составили лишь монотонная дробь дождя по стеклу да ледяная, гулкая пустота в квартире.
Человек, который должен был быть рядом — Алексей, её муж, в которого она когда-то вложила всю душу, молодость и безграничную нежность, — исчез из её жизни. И ладно бы ушел в никуда, но он променял её на другую. Его избранницей стала Марина, молоденькая санитарка с цепким взглядом.
Эта девушка появилась в их краях сразу после ветеринарного училища. Вся такая городская, с претензией, ухоженная, она смотрела на сельских парней свысока. Её интерес сразу сфокусировался на Алексее — статном, видном мужчине, отце семейства. Работая вместе с ним на ферме, Марина быстро нашла к ветеринару подход. Общие смены, разговоры о животных, случайные касания — и искра вспыхнула мгновенно, перерастая в пожар, который было уже не остановить.
Развязка наступила в один из вечеров. Алексей, пряча глаза, глухо объявил, что уходит. Для Лизы в тот миг земля ушла из-под ног. Сначала она оцепенела, отказываясь верить, а потом рухнула перед ним на пол, судорожно сжимая его ладони и захлебываясь слезами:
— Лёша, опомнись! Что же ты делаешь? У нас семья, дети… Не ломай нам жизнь, я заклинаю тебя, останься!
Её голос срывался на визг, тело била крупная дрожь от ужаса перед будущим. Как поднимать двоих детей одной? Но Алексей застыл, словно каменное изваяние. Ни мольбы, ни истерика жены не смогли пробить его броню. Он твердил заученную фразу, глядя в стену:
— Детям помогать буду, не брошу, слово даю. Но жить с нелюбимой не могу, сердце теперь с другой. Прости, Лиза.
Собрав один-единственный чемодан, он перешагнул порог, даже не обернувшись. Уже через две недели они с Мариной обустроили быт в соседнем районе.
Для Елизаветы наступили черные дни. Она провалилась в горе, как в омут. Ночи превратились в пытку: она выла в подушку, зажимая рот рукой, чтобы не напугать спящих детей. Днем же превращалась в тень — делала всё на автомате, не чувствуя вкуса еды и хода времени. Перелом случился внезапно. Взглянув однажды на испуганные, притихшие лица сына и дочери, она словно очнулась. Нельзя так. Дети не должны запомнить мать вечно рыдающей развалиной. Ради них нужно выпрямить спину.
«Да пошло оно всё к черту! Переживу», — решила она со злостью. Боль была загнана в самый дальний угол души и спрессована в стальной стержень. Лиза с головой ушла в материнство и быт. Она стала для своих детей несокрушимой стеной, заменив им обоих родителей, работала на износ, лечила, учила, играла.
Обещания Алексея оказались пустым звуком. Участия в воспитании он не принимал. Редкие алименты — сухие переводы без души — вот и всё отцовство. Ни звонков, ни поздравительных открыток. Десять лет полного забвения. Самое обидное, что жил он всего в ста километрах. Дети поначалу ждали, задавали вопросы: «А папа приедет?». Потом перестали. Привыкли к его отсутствию, как и сама Лиза.
Она закалилась. Пахала в столовой, брала подработки на ферме в лютые морозы. Отдых стал непозволительной роскошью, ведь всё лучшее должно быть у детей. Мужчины как вид перестали для неё существовать, вызывая лишь отторжение и память о лжи. Её мир сузился до схемы «работа — дом — дети». Радость приносили только успехи ребятишек, их тяга к знаниям. Это давало силы верить, что жертва не напрасна.
И всё же, иногда, в глухую полночь, маска сильной женщины спадала. Лиза снова плакала в подушку, оплакивая свою женскую долю и дикую усталость. Так тянулись годы, пока страшная новость не всколыхнула село.
Алексей и Марина погибли. Нелепая, жуткая смерть: их служебный автомобиль заглох на переезде прямо перед приближающимся поездом. Шансов не было.
Услышав это, Елизавета обессиленно опустилась на стул. И вдруг по щекам снова потекли слезы. Но не от тоски по мужу и не от старой обиды. Это были слезы чистого человеческого сострадания. Страшный конец, которого и врагу не пожелаешь. Порыв поехать на похороны мелькнул и угас, когда она узнала, что прощание организуют родители Марины в городе. Лизе там делать было нечего.
Вскоре всплыла еще одна, самая горькая деталь трагедии: сиротой осталась десятилетняя Вероника, дочь Алексея. Родители Марины жили в нищете и не могли потянуть ребенка. Остальная родня мгновенно рассосалась по углам. Даже родная сестра Алексея, когда-то души в нем не чаявшая, на вопрос об опеке огрызнулась:
— Вы смеетесь? У меня своих четверо по лавкам, глотки дерут с утра до ночи. Мне что, пятый рот нужен? Сами разбирайтесь.
Девочке светил казенный дом — детский дом. Эта новость ударила Лизу сильнее, чем известие о смерти бывшего мужа.
В голове набатом стучало: «Десять лет… Совсем одна… Никому не нужна…».
На работе все валилось из рук: в борщ летел сахар вместо соли, заказы путались, она застывала посреди кухни, глядя в пустоту.
Заведующая столовой, грузная и громогласная тетя Зина, сначала взорвалась — крик стоял такой, что звенела посуда. Но, выпустив пар, она осеклась. Слишком уж потерянным было лицо у её лучшей работницы. В Лизе чувствовалось такое напряжение, будто внутри была натянута струна, готовая вот-вот лопнуть.
— А ну, сядь и рассказывай, — Зина прищурилась, сверля ее взглядом. — Что за чернота у тебя на душе? Не томи.
Лиза выдохнула, словно сбросила с плеч бетонную плиту, и тихо, почти шепотом призналась:
— Вероника… Не могу я, Зин. Из головы она не идет. Знаю, что не родная она мне, чужая кровь. Но ведь это Лешкина дочь.
Голос предательски дрогнул, слезы подступили к горлу:
— Больно мне за нее… Все так глупо и страшно закончилось. Нет у меня на него злости, перегорело все. А девчонка-то в чем виновата? Ни отца, ни матери теперь. Родня отвернулась, как от испорченной вещи. Выбросили и забыли.
Зина нахмурилась так, что брови сошлись на переносице, и посмотрела на Лизу как на умалишенную:
— Ты в своем уме, мать? Тебе этот хомут зачем? У тебя свои не пристроены! Димка школу заканчивает, поступать надо, денег прорва уйдет. Олька растет, ей внимание нужно, материнское тепло. А ты хочешь чужака в дом приволочь?
Лиза покорно кивнула — умом она понимала правоту Зины. Но сердце жило по своим законам.
— Все понимаю. Но тянет меня к ней. Не смогу я жить спокойно, зная, что она там… одна.
Решение было принято окончательно и бесповоротно. Лиза отправилась в соседний район, чтобы увидеть всё своими глазами. В ветхом домике на окраине она нашла тех, кто временно приютил сироту.
Родители Марины, совсем дряхлые старики, держались из последних сил. Они понимали, что их дни сочтены, и от этого глаза их были красными от бессонницы и слез. Отдать внучку в приют не поднималась рука, но и растить её они были не в состоянии. Спасибо людям — помогли похоронить дочь и зятя, иначе старики бы совсем пропали.
Узнав, кто стоит перед ними, они оцепенели. Визит первой жены Алексея казался чем-то нереальным. Но Лиза, глядя им прямо в глаза, твердо произнесла:
— Вероника — сестра моим детям. Я ее не оставлю. Заберу.
Старики молчали, не в силах поверить, а потом, цепляясь за ее руки сухими, узловатыми пальцами, заплакали и зашептали слова благодарности.
Вероника оказалась тихой, запуганной птичкой. Воспитанная, скромная, она лишний раз боялась подать голос, лишь иногда украдкой смахивала слезы. Лиза обняла её, погладила по голове:
— Ничего, маленькая, прорвемся. Мы теперь вместе будем. У тебя брат есть, сестра… Познакомитесь, станет легче.
Девочка прижалась к ней с осторожностью…
Однако дома её ждал ледяной прием. Пятнадцатилетний Дима и тринадцатилетняя Оля встретили новость в штыки. Для них появление Вероники стало вторжением врага, живым напоминанием об отце-предателе, который разрушил их семью.
Лиза пыталась разговаривать, убеждать, но делала это только наедине с детьми, щадя чувства сироты:
— Почему вы так жестоки? Я давно простила отца, а вы? Она же ребенок, она ни в чем не виновата перед вами. Ей просто некуда идти…
Слова матери разбивались о глухую стену отчуждения. Дети выбрали тактику бойкота. Для них Вероники не существовало. Её игнорировали за столом, демонстративно переключали каналы, стоило ей войти, или цедили сквозь зубы: «Эй, ты».
Оля, вынужденная делить с новой соседкой свою комнату, провела мелом черту на полу и зло прошипела:
— За эту линию не заступать. Усекла?
Если Вероника случайно нарушала границу, следовал грубый толчок или щипок. Девочка терпела. Молчала, глотала обиды, не жаловалась Лизе. Она понимала: даже такой холодный дом лучше казенных стен интерната, о которых ходили жуткие слухи.
Лиза все видела. Сердце её обливалось кровью от этой детской жестокости, но она надеялась на время. Верила, что лед растает, что дети привыкнут и смягчатся.
Шли годы. Дима получил аттестат, уехал в город и выучился на автомеханика. Оля повзрослела, загорелась медициной и ночами сидела над учебниками. Лиза разрывалась между работой и домом, стараясь никого не обделить вниманием. Она радовалась успехам старших, но и Веронику не обделяла лаской, стараясь сгладить углы.
Но родные дети оставались непреклонны. Они упорно не замечали, как мать мечется между двух огней, и продолжали называть сводную сестру между собой исключительно «эта, та».
Ольга ревностно охраняла свою территорию. Главным объектом её тревоги была тумбочка с косметикой: она параноидально следила, чтобы «приживалка» даже не дышала в сторону её сокровищ. Когда Веронику наконец отселили в опустевшую комнату брата, Ольга вздохнула с нескрываемым облегчением — баррикады можно было снимать.
Сама Вероника освоила искусство невидимости. Она старалась слиться с обоями, лишний раз не выходить из комнаты и вообще не отсвечивать. Быть незаметной означало быть в безопасности.
Наступило восьмое марта.
Дмитрий, приехав на выходные, решил изобразить галантного кавалера и поздравить своих женщин. Домой он зашел с торжественным видом и подарками.
Матери, Елизавете Петровне, достался изящный батистовый платочек с тонкой вышивкой по краю. Ольга взвизгнула от восторга, получив заветный флакончик лака для ногтей — насыщенного, густого оттенка, который в селе было днем с огнем не сыскать. Настоящий дефицит.
Вероника в это время сидела на краешке стула за общим столом, уткнувшись взглядом в пустую тарелку. Она боялась поднять глаза, чтобы не нарушить идиллию, в которой ей не было места.
Дмитрий, раздавший основные дары, вдруг сфокусировал взгляд на сжавшейся фигурке девочки. В его глазах заплясали недобрые бесята.
— Эй, царевна Несмеяна, ты чего застыла? — усмехнулся он, вальяжно откидываясь на спинку стула. — Сидишь, как на допросе. На вот, держи, заслужила.
Он порылся в своей сумке и выудил оттуда увесистый сверток, сверкающий серебристой фольгой. Это была огромная шоколадка — по тем временам роскошь невиданная. Даже простые карамельки в доме были по праздникам, а тут — целая плитка, тяжелая, явно дорогая.
Вероника не поверила своим глазам. Лицо её мгновенно преобразилось, щеки вспыхнули румянцем, а в глазах зажегся робкий огонек надежды. Она осторожно, двумя руками приняла дар, словно это была хрустальная ваза.
— Спасибо тебе… большое, — прошелестела она, боясь, что голос её подведет.
— Кушай, не обляпайся, — хохотнул Дмитрий, и в его смехе проскользнуло что-то зловещее, чего девочка в эйфории не заметила.
Ольга настороженно покосилась на брата. Щедрость была ему не свойственна, да и ухмылка эта… Что-то здесь не клеилось.
— Подождите! — оживилась Вероника, впервые за долгое время чувствуя прилив доверия. — Давайте я чайник поставлю? Мы её сейчас все вместе разделим, она же большая!
Дрожащими от нетерпения пальцами она потянула за край фольги. Обертка с шуршанием сползла, обнажая содержимое. Но запаха какао не последовало. Вместо шоколада на ладони лежал кусок черного, вонючего гудрона. Кто-то старательно, с садистской аккуратностью вырезал его в форме плитки и даже нанес ножом насечки, имитируя дольки.
В комнате повисла звенящая тишина. Вероника застыла, глядя на черную массу. Улыбка медленно сползала с её лица, сменяясь гримасой обиды и унижения. Это была не просто шутка. Это был плевок в душу.
— Дима! — голос матери хлестнул, как кнут. Елизавета Петровна побелела, глядя на сына с отвращением. — Ты совсем совесть потерял? Это что за скотство?!
— Да ладно тебе, мам, чего завелась? — лениво протянул парень, давясь смехом. — Отличный гудрон, чистый продукт! Я парней в мастерских еле уговорил ровно отпилить. Зато жвачка долгоиграющая, на неделю хватит челюсти тренировать. Пусть радуется.
Хохот Дмитрия и Ольги раскатился по комнате, и, не дожидаясь материнского гнева, они шмыгнули за дверь. Как выяснилось позже, в своей комнате они с наслаждением уплетали настоящий шоколад, припасенный исключительно для себя.
Вероника же осталась сидеть, сжимая в ладонях этот черный кусок издевательства, завернутый в нарядную фольгу. Обида, горькая и липкая, подкатила к горлу, и слезы, одна за другой, закапали на стол.
— Безмозглые и жестокие… — с досадой выдохнула Елизавета Петровна.
Она подошла к девочке, опустилась рядом и крепко, по-матерински прижала её голову к своей груди, гладя по вздрагивающим плечам.
— Ну всё, тише, моя хорошая, не плачь. Обещаю тебе: в ближайшую получку куплю самую большую, самую вкусную плитку. Настоящую. Ты мне веришь?
Слово своё она сдержала. В первую же поездку в райцентр Лиза купила обещанное лакомство. Она разделила шоколад поровну на всех, но самый первый, самый лакомый кусочек вручила Веронике.
А когда снег сошел и в окна робко заглянуло весеннее солнце, на пороге их дома появилась Валентина — двоюродная тетка Вероники по матери. Женщина одинокая, за пятьдесят, всю жизнь проработавшая швеей-надомницей в Москве. Ни мужа, ни детей у неё не было. Узнав через десятые руки, что дочь покойной племянницы осталась сиротой, Валентина потеряла покой. В её воображении рисовалась страшная картина: злая мачеха и забитая падчерица, живущая в черном теле.
Движимая желанием спасти ребенка, она примчалась в деревню. Но, переступив порог и проведя в доме всего день, Валентина с удивлением поняла, что ошиблась в расчетах. Елизавета Петровна оказалась женщиной святой доброты, не делающей различий между детьми.
Оценив обстановку, гостья решилась на серьезный разговор. Она предложила забрать Веронику в столицу. Поначалу и сама девочка, и Лиза восприняли это в штыки. Вероника уже привыкла к этому дому, к своей второй маме, научилась пропускать мимо ушей колкости сводных брата и сестры. Но Валентина была настойчива.
— У меня квартира трехкомнатная, простор, школа отличная под боком, — уговаривала она Лизу, улучив момент, когда они остались на кухне одни. — Я ведь вижу, Лиза, как ты разрываешься. Ты жилы рвешь, чтобы мир сохранить, а мира нет. Твои дети не приняли её и не примут. Они мстят ей за отца. А я могу дать ей тишину и заботу. Неужели она не заслужила спокойной жизни?
Елизавета долго смотрела в окно, потом тяжело оперлась о стол:
— Может, ты и права, Валя. Знаешь, я иногда ночами не сплю, думаю: где я упустила момент? — голос Лизы дрогнул, стал глухим, исповедальным. — Люблю их всех троих до одури. А они живут как кошки с собакой. Ведут себя как враги на войне. Я надеюсь, что перерастут, поумнеют… Но страшно, что пока это случится, они друг друга искалечат — если не телом, так душой. У Вероники сейчас возраст самый хрупкий, переходный…
Она помолчала, собираясь с духом, и добавила совсем тихо:
— И если уж совсем начистоту… Свои, родные, они мне всё же ближе. Кровь не водица. Но перед Вероникой я чувствую вину. Я клялась себе, что не брошу, защищу, стану опорой. А теперь выходит, что слово своё нарушаю. Будто предаю её, отдавая тебе…
— Не суди себя, Лиза, — мягко перебила её Валентина, накрыв её ладонь своей. — Это не предательство, а здравый смысл. Иногда жизнь тасует карты так, что хорошего выхода просто нет. Есть только меньшее из зол.
Елизавета всхлипнула и торопливо вытерла глаза уголком платка. Женщины были так увлечены разговором, что не заметили приоткрытую дверь. За ней, затаив дыхание, стояла Вероника. Каждое слово, сказанное мачехой, падало в её детское сердце тяжелым камнем правды.
И в этот момент она повзрослела. Она вдруг кристально ясно увидела всю ситуацию: как мучается мама Лиза, пытаясь примирить непримиримое, как её собственное присутствие в этом доме служит вечным раздражителем, незаживающей раной прошлого. Она поняла, что должна сделать, чтобы прекратить эту войну.
Вечером Вероника сама подошла к Елизавете Петровне. Спокойно, без надрыва, глядя прямо в глаза, она сказала:
— Мам, я подумала… Я поеду с тетей Валей. Так будет лучше. Правда, я хочу поехать.
Лиза замерла, а потом порывисто обняла девочку, прижимая к себе так крепко, словно хотела слить их души воедино. Слёзы текли по её щекам, и она их не прятала. Вероника тоже плакала, но обещала писать, звонить и обязательно приезжать в гости.
Когда она уехала, Дмитрий и Ольга вздохнули с нескрываемым облегчением. Атмосфера в доме разрядилась.
Годы полетели стремительно. Ольга, как и мечтала, поступила в медицинский, стала врачом. Дмитрий обосновался в городе, обзавелся семьей. Жизнь закрутила их в водовороте работы и бытовых проблем. В родительский дом они теперь наведывались редко, лишь по большим праздникам, превратившись в дорогих гостей.
Для Елизаветы Петровны каждый такой визит становился главным событием года. Она начинала готовиться: ставила тесто на пироги, скоблила полы, с рассвета топила баню. Её жизнь вошла в тихую колею одинокой старости: огород, хозяйство и ожидание детей.
Вероника не потерялась в большом мире. Москва приняла её, а тётя Валя сдержала клятву: вырастила девочку в любви, дала путевку в жизнь. Вероника нашла себя в творчестве — выучилась на дизайнера одежды, со временем открыла собственное небольшое ателье и удачно вышла замуж.
Сводные брат и сестра не исчезли из её жизни окончательно, но общение стало формальным: дежурные звонки по праздникам, вежливые вопросы о здоровье. Тонкая нить связи, которая не рвалась, но и не становилась прочнее.
Тем временем Елизавета Петровна разменяла девятый десяток. Восемьдесят лет — возраст солидный, но она держалась. Жила в своем деревенском доме одна, поддерживая идеальную чистоту и порядок, к которому привыкла с молодости.
Беда, как водится, не постучала, а ввалилась в дверь вместе с сыном. Дмитрий приехал внезапно, чёрный от усталости, с потухшим взглядом. Елизавета сразу поняла: стряслось что-то серьезное.
— Не томи, сынок, — строго сказала она, усаживая его за стол. — Говори как есть.
Дмитрий мял в руках кепку, долго не решаясь начать, а потом выдохнул:
— Тяжело нам, мам. Совсем край. Артем (внук) женился, ты знаешь, привел жену в нашу квартиру. Живем друг у друга на головах. Невестка, Настя, в положении, ей покой нужен, а у нас — проходной двор. Нервы у всех на пределе, скандалы на пустом месте. Артем на двух работах жилы рвет, я из автосервиса не вылезаю, но денег на ипотеку собрать не можем. Банк первый взнос требует, а нам трехсот тысяч не хватает. Хоть плачь.
Он сделал паузу, набрал в грудь воздуха, словно перед прыжком в холодную воду:
— Я вот что подумал… Может, продадим твой дом?
Елизавета Петровна застыла. Ложка звякнула о блюдце. В глазах мелькнул испуг:
— Продать? А мне куда, Дим? На улицу, что ли, под старость лет?
— Ну что ты такое говоришь! — сын даже привстал, горячо возражая. — Мы тебя к себе заберем! У нас жить будешь, как королева. Артем с Настей как раз съедут, их комната освободится. Обустроим тебя там, будешь в тепле и уюте, под присмотром.
Старушка тяжело вздохнула, обвела взглядом родные стены.
— Ох, сынок… Страшно мне с насиженного места срываться. Всю жизнь тут. Да и перед Ольгой неудобно. Это ведь и её отчий дом, наследство. Обидится дочка, скажет — обделили, всё брату отдали.
Дмитрий махнул рукой с досадой:
— Да брось ты, мам. Какое наследство? У Ольги и так дом — полная чаша. Квартира, иномарка, дачу вон достраивают. Живут они с мужем припеваючи, нужды не знают. Не нужны ей эти копейки.
В его голосе звучала не столько зависть, сколько горькая усталость неудачника. И правда, у сестры жизнь сложилась гладко, как по маслу: карьера, достаток, всё своими силами, без надрыва. А Дмитрий вечно бился как рыба об лед, но всё равно едва сводил концы с концами.
— А я, мам, кручусь, верчусь, а всё без толку, — тихо закончил он. — Помощи ждать неоткуда. Только на тебя надежда.
Сердце матери дрогнуло. Жалко стало сына — первенец её, работящий, добрый, а вот не везет. Елизавета поняла: надо соглашаться. Дом — это всего лишь стены, а родная кровь важнее. Поможет внуку с жильем, да и самой в городе, наверное, легче будет.
Покупатель нашелся на удивление быстро, сделку оформили в рекордные сроки. Переезд дался Елизавете Петровне проще, чем она боялась. Невестка Светлана, жена Дмитрия, встретила её на пороге городской квартиры радушно, с широкой улыбкой:
— Добро пожаловать, мама! Забудьте про дрова и воду из колодца. Теперь ваша задача — отдыхать. У нас тут цивилизация: тепло, светло, вода горячая. Живите и радуйтесь.
И поначалу жизнь действительно показалась ей сказкой. Елизавета Петровна обустроилась в освободившейся комнате, старалась быть тихой и незаметной. Деньги с продажи дома пошли в дело — Артем оформил ипотеку, и молодые съехали в свое жилье. Казалось, наступила тихая, спокойная старость в кругу семьи.
Однако затишье оказалось обманчивым. Гроза пришла оттуда, откуда Елизавета Петровна ждала поддержки. Ольга, узнав о переезде матери к брату, даже не пыталась скрыть ядовитого сарказма.
— Ну ты кашу заварили, — отрезала она холодным, чужим тоном. — Живи теперь как знаешь. Только заруби себе на носу: если Светочка укажет тебе на дверь, ко мне не суйся. Порог не переступишь.
— Оленька, да что ты такое говоришь? — бабушка Лиза попыталась растерянно улыбнуться, не веря ушам. — Зачем же Свете меня гнать? Я ведь вам помочь хотела, сыну с жильем подсобить. Неужто обиделась, что тебе с продажи дома ничего не перепало?
— Плевать мне на твои копейки, — фыркнула дочь, закатывая глаза. — Просто я знаю Светку, как облупленную. А ты витаешь в облаках. Мой прогноз: скоро ты окажешься на улице. И, повторяю, я тебя не приму. Усекла?
Слова дочери ударили наотмашь, выбив воздух из легких. Но самое страшное началось позже — жизнь покатилась ровно по той колее, которую предрекла Ольга.
Полгода пролетели как один день, и Светлану словно подменили. Сначала пошли мелкие придирки: то ходит свекровь слишком шаркающе, то крошки со стола не убрала, то телевизор бормочет слишком громко. Затем недовольство стало звучать в полный голос:
— Вы что, нарочно воду льете часами? Я не миллионерша счета оплачивать! — шипела невестка. — И вообще, от вас старческий запах по всей квартире. Проветривать не успеваю!
Дмитрий, еще недавно такой внимательный, превратился в тень. Он словно оглох и ослеп: смотрел сквозь мать, пропускал мимо ушей оскорбления жены и трусливо отмалчивался.
По вечерам Елизавета Петровна беззвучно рыдала, уткнувшись в жесткую подушку. Плакала не от обиды, а от ледяной пустоты. Она отдала им всё, вывернула карманы и душу, а взамен получила статус надоедливого насекомого.
Развязка наступила одним вечером. Дмитрий, пряча глаза, завел разговор, от которого повеяло бедой.
— Мам… тут такое дело, — начал он, неестественно бодро. — Может, тебе в пансионат оформиться? Там природа, врачи под боком, ровесники опять же — общение, досуг. Глядишь, и жениха себе найдешь, а? — он криво усмехнулся, пытаясь перевести всё в шутку.
— Какого жениха, Дима? — прошелестела она, чувствуя, как холодеют руки. — Я ведь жизнь на вас положила, думала, старость в тепле встречу…
— Хватит давить на жалость! — визгливо перебила Светлана, вылетая из кухни. — Надоело! Сил моих больше нет терпеть этот балаган. Собирайте вещи. Мы хотим пожить для себя, ясно?!
Елизавета Петровна не стала спорить. Она просто сжалась в комок, глотая слезы. Сын с невесткой тут же принялись названивать по объявлениям, а потом набрали Ольгу.
Младшая дочь примчалась фурией.
— Я же говорила! — гремела она с порога. — Предупреждала ведь! Хотел, Дима, быть хорошим за чужой счет? Получил квартиру? А теперь разгребай! Ко мне маму везти не смей. У меня муж — хирург, ему перед операциями тишина нужна, а не бабкины охи-вздохи!
— Я узнавал… — жалко оправдывался Дмитрий. — В государственных интернатах очереди на год вперед. А в частных ценник конский…
— Частные?! — Ольга чуть не поперхнулась от возмущения. — Ты видел, сколько они дерут? От полтинника в месяц! У матери пенсия — курам на смех. Ты ипотеку еле тянешь, или предлагаешь мне её содержать?
— У меня денег нет, — буркнул брат, разглядывая свои ботинки. — Веронике за границу переводы шлю, учеба нынче дорогая…
— И куда её девать? — повисла тяжелая пауза.
— Есть у меня одна идея, — вдруг понизила голос Ольга, и в её глазах мелькнул недобрый огонек.
О чем они шептались дальше, Лиза не слышала, да и не хотела. В груди пекло так, словно туда насыпали углей. Она поняла главное: она стала отработанным материалом. Лишней вещью, которую некуда выбросить.
Утром Дмитрий зашел к ней в комнату и, глядя в стену, буркнул:
— Собирайся, мать. Поедем.
— В приют? — голос её сорвался на скрип.
— Ага, — уклончиво бросил он.
Выбора не было. Елизавета Петровна покорно сложила в старую сумку свои пожитки — всё, что осталось от её долгой жизни. Когда она садилась в машину Ольги, ноги были ватными, как у куклы. Ехали втроем, в гробовом молчании.
«Может, и правда там спокойнее будет… — уговаривала она себя, глядя на мелькающие за окном серые улицы. — Лишь бы не кричали…»
От духоты и стресса её сморило. Проснулась она от того, что машина остановилась. Вокруг, насколько хватало глаз, тянулись ряды крестов и памятников.
— Дети… — прошептала она побелевшими губами. — Вы куда меня привезли? Я же живая ещё… За что?
— Ой, мама, не начинай драму, — поморщилась Ольга, глуша мотор. — Рано тебе еще на тот свет. Жить будешь здесь. Вон, видишь домик у ворот? Сторожка.
— Тепло, сухо, печка есть, — поддакнул Дмитрий, стараясь говорить бодро, но голос предательски дрожал. — Сторож местный присмотрит, он мужик сговорчивый.
— Удобства, правда, на улице, и воды в доме нет, но ты же деревенская, тебе не привыкать, — жестко добавила дочь. — И вот еще что: пенсионную карту я забираю. Буду сама продукты покупать и сторожу приплачивать за услуги. Нечего деньгами сорить.
Елизавета Петровна сидела ни жива ни мертва. Внутри что-то оборвалось окончательно. Родные дети, её кровинушки, вывезли её на кладбище, как старую собаку, доживать век в будке.
В этот момент дверь сторожки скрипнула, и на пороге возник хозяин «апартаментов». Вид его не внушал доверия: всклокоченный, в засаленной куртке, лицо опухшее, с сизым носом профессионального выпивохи.
— Ну, где тут наша квартирантка? — прохрипел он прокуренным голосом, пахнув в открытое окно перегаром. — А, вот и бабуля. Вылезай, знакомиться будем! — и он заржал, обнажая гнилые зубы.
Дмитрий и Ольга, стараясь не смотреть друг на друга, буквально выволокли мать из салона. Ни ласкового слова, ни жеста поддержки — только сухая, жестокая спешка. Елизавета Петровна едва переставляла ватные ноги, до белых костяшек сжимая ручку своей старой сумки. Всё происходящее казалось ей дурным, липким кошмаром, затянувшимся сверх меры.
И вдруг тишину кладбищенской аллеи разрезал звонкий, уверенный голос:
— Тетя Лиза? Глазам не верю! — к ним быстрым шагом направлялась элегантная женщина в дорогом пальто. — Дима? Оля? Что вы тут устроили?
Елизавета Петровна вгляделась в черты незнакомки и ахнула, прикрыв рот ладонью:
— Вероника?.. Деточка… Неужто это ты? Откуда?
— Да я к родителям приехала, могилки проведать, годовщина ведь, — отозвалась та, с тревогой оглядывая странную компанию. — Думала, после к тебе в деревню заскочить. А вы какими судьбами здесь? Почему мама Лиза с вещами?
— Не суй нос не в свое дело! — огрызнулась Ольга, с силой потянув мать за рукав к сторожке.
Но в этот момент в Елизавете Петровне словно проснулась давно забытая решимость. Отчаяние придало ей сил. Она вырвала руку из цепких пальцев дочери и, шатаясь, бросилась к Веронике. Слова вылетали из неё сбивчиво, вперемешку с рыданиями: она рассказала всё — и про проданный дом, и про предательство, и про то, какой «санаторий» уготовили ей родные дети.
Вероника слушала, и её лицо бледнело от гнева.
— Вы… вы решили поселить живого человека в этой гнилой лачуге? На погосте? — в её голосе зазвенела сталь. — Вы вообще люди или звери?
— Это наша мать! — выступил вперед Дмитрий, пытаясь напустить на себя грозный вид. — Мы сами разберемся, где ей жить. А ты тут никто, так что проваливай.
— Разбираться, говоришь? — Вероника даже не повысила голоса, но от её тона Дмитрию стало не по себе.
Она спокойно подняла руку и махнула кому-то. Дверца черного внедорожника, припаркованного неподалеку, открылась. Из машины вышел рослый, плечистый парень с серьезным взглядом — сын Вероники. Его появление мгновенно остудило пыл брата и сестры. Они инстинктивно попятились, а сторож, почуяв неладное, тихо растворился в недрах своего жилища.
— Идемте, мама Лиза, — ласково сказала Вероника, обнимая старушку за худые плечи. — Поедете ко мне. Места всем хватит, и никто вас больше пальцем не тронет. Кстати, знакомьтесь — это Илья. Мой сын и ваш внук.
Парень подошел и улыбнулся — открыто, по-доброму. Елизавета Петровна смотрела на них сквозь пелену слез и не могла поверить:
— Вероника, милая… Зачем я тебе сдалась? Я же… я ведь тогда отдала тебя, не уберегла, ничего толком не дала…
— Ты дала мне главное — ты была единственной, кто меня пожалел, — твердо ответила женщина, глядя ей прямо в глаза. — Когда все отвернулись, ты стала мне защитой. Ты меня спасла. Такое не забывается. Теперь мой черед быть твоей стеной. А твои дети… Бог им судья, жизнь сама расставит всё по местам. И не смей винить себя за прошлое. Тетя Валя вырастила меня, но сердце мне отогрела именно ты.
— Родная ты моя… — прошептала Елизавета Петровна, прижимаясь к ней.
Впервые за долгие месяцы слезы, бегущие по её щекам, были не горькими, а светлыми. В них была благодарность.
Так в доме Вероники Елизавета Петровна нашла свою настоящую гавань. Она обрела то, чего была лишена годами — покой, уважение и искреннюю заботу.
Рана, нанесенная родными детьми, конечно, болела, но жизнь преподала ей важный урок: родство душ куда важнее кровных уз.
