Нина Петровна стояла у плиты и с мрачной решимостью помешивала гречку. Гречка была пустая, «сиротская», без единого намека на шкварки или хотя бы кубик «Галины Бланки». В воздухе висел запах подгоревшего лука и невысказанных претензий.
На кухню, шлепая стоптанными тапками, вплыл Виктор. Вид у него был торжественный и немного обиженный, как у непризнанного гения, которого заставляют выносить мусор. Он сел за стол, демонстративно поправил очки и уставился в пустую тарелку.
— Нин, а чего, котлет не будет? — спросил он, принюхиваясь. — Вроде фарш в морозилке лежал. Я видел.
— Фарш, Витенька, нынче по цене крыла от самолета, — не оборачиваясь, ответила Нина. Голос ее был ровным, как кардиограмма покойника. — А тот, что лежал, я на суп пустила три дня назад. Кушай гречу, она гемоглобин поднимает.
Виктор скривился. Ему, мужчине в самом расцвете сил (шестьдесят стукнуло в прошлом месяце, но кто считает?), требовались белки. Он любил рассуждать о геополитике и судьбах родины, а на пустой желудок судьбы родины решались плохо.
— Ты, мать, чего-то мудришь, — протянул он, ковыряя вилкой в каше. — Я ж тебе на хозяйство давал.
— Когда? — Нина наконец повернулась. В руках у нее была поварешка, и держала она ее так, что мушкетеры позавидовали бы хвату шпаги. — В прошлом месяце? Те пять тысяч, что ты с барского плеча кинул на стол со словами «ни в чем себе не отказывай»? Так они, Витя, еще до пятнадцатого числа скончались. Свет, вода, интернет твой драгоценный, чтобы ты про рептилоидов читал, — это всё денег стоит.
Виктор насупился. Разговор заходил на опасную территорию.
В их семье, как в старом советском анекдоте, сложилась интересная экономическая модель. Нина работала старшим бухгалтером в управляющей компании. Зарплата была не то чтобы огромная, но стабильная, «белая» и регулярная. Виктор же, бывший инженер, последние пару лет числился в «свободном поиске», перебиваясь шабашками, которые гордо именовал «проектами».
Денег с этих проектов Нина не видела месяцами. Зато регулярно слышала, что «заказчик — жмот», «банк задерживает проводку» и «вот сейчас всё разрулю, и заживем». При этом Виктор курил не «Приму», а вполне приличные сигареты, и пиво в холодильнике появлялось с завидной регулярностью — самозарождалось, видимо, как мыши в грязном белье.
Но настоящий нарыв вскрылся вчера.
Нина, протирая пыль на шкафу (чертова аллергия на пыльцу, но убирать-то надо), случайно смахнула старую книгу — томик Драйзера «Финансист». Символично. Из книги выпал не сухой листик, а чек из банкомата. Свежий. Вчерашний.
На чеке черным по белому значился остаток на карте: 145 000 рублей. И снятие наличных — 10 000 рублей.
Нина села прямо на пол. В голове защелкал внутренний калькулятор. Сто сорок пять тысяч. Это ж сколько месяцев он «сидел без денег»? Это пока она выгадывала акции в «Пятерочке», выбирая между маслом «Красная цена» и просто маргарином, он копил? На что? На похороны? На любовницу? Или просто из спортивного интереса, как Скрудж Макдак?
Вечером она молчала. Переваривала. А сегодня утром Витя, ни о чем не подозревая, спросил про котлеты.
— Вить, — Нина села напротив мужа, сложив руки на груди. — А скажи мне, мил человек, ты коммуналку за прошлый месяц оплатил? Я квитанцию на тумбочку клала.
— Оплачу, — отмахнулся он. — Там пени копеечные. У меня пока поступлений не было. Вот Семеныч обещался за гараж отдать…
— А с каких шишей ты вчера десятку снял? — тихо спросила Нина.
Виктор поперхнулся гречкой. Глаза его забегали, как тараканы при включенном свете.
— Какую десятку? Ты чего, Нин? Тебе приснилось?
— Чек, Витя. Из «Финансиста» выпал. Ты бы хоть улики уничтожал, Штирлиц недоделанный. Там сто сорок пять тысяч на остатке. Это чьи деньги? Пушкин перевел?
Виктор побагровел. Лучшая защита — это нападение, этому его еще в армии научили.
— Ты что, по моим карманам шаришь? По книгам моим лазишь? Это моя заначка! Моя подушка безопасности! Мужчина должен иметь капитал!
— Капитал… — Нина усмехнулась. — Карл Маркс доморощенный. То есть, пока я на свои деньги покупаю туалетную бумагу, которой ты, извини, свою капиталистическую ж… вытираешь, ты копишь? Я плачу за свет, который ты жжешь сутками перед телевизором. Я покупаю лекарства от твоего давления. Я тащу сумки с картошкой, потому что «у тебя спина». А ты, значит, копишь?
— Я на машину коплю! — взвизгнул Виктор. — Нам нужна нормальная машина, а не это ведро с гайками! Для семьи стараюсь!
— Для семьи? — Нина встала. Стул с противным скрипом отъехал назад. — Отлично. Вот и питайся тогда своей машиной.
Именно в этот момент прозвучала та самая фраза, разделившая их жизнь на «до» и «после».
— Ты от меня зарплату прячешь, а я должна продукты покупать на свои? Разбежался! — заявила жена. — С этого дня, Витя, у нас раздельный бюджет. Полный хозрасчет и самоокупаемость. Коммуналку делим пополам. Еду каждый покупает себе сам. Порошок стиральный — отмеряем стаканчиком.
— Да ты… ты меркантильная… — Виктор задохнулся от возмущения. — Семья — это когда всё общее!
— Вот именно, — кивнула Нина. — А когда у одного «общее», а у другого «мое личное, не трожь», это не семья. Это паразитизм. Всё, лавочка закрыта. Приятного аппетита, гречку я, так и быть, угощаю. За счет заведения.
Следующая неделя в квартире Петровых напоминала холодную войну. На кухне пролегла невидимая, но осязаемая граница, как Берлинская стена.
Нина действовала методично. Она освободила одну полку в холодильнике — нижнюю, самую неудобную — и сказала: «Это твоя территория». Сама же демонстративно, с наслаждением, начала покупать то, в чем отказывала себе последние годы.
Вечером она приходила с работы, доставала контейнер с форелью (по акции, но всё же!), нарезала сыр с плесенью (маленький кусочек, для души) и делала салат из свежих овощей, а не из опостылевшей квашеной капусты. Она ела медленно, читая книгу и прихлебывая хороший чай.
Виктор сначала держался гордо. В первый день он принес пельмени. Самые дешевые, категории «Г» (где «Г» означало явно не «говядина»). Варил их, распространяя по кухне запах мокрого картона. Ел громко, чавкая, всем видом показывая, как ему вкусно.
— М-м-м, натурпродукт! — комментировал он в пустоту. — Не то что твоя трава. Мужику мясо нужно.
Нина молча перелистывала страницу.
На третий день пельмени кончились. Виктор купил батон колбасы, похожей на розовое полено, и батон белого хлеба. Сделал бутерброды. К вечеру у него началась изжога. Он привычно потянулся к аптечке, где всегда лежал «Омез», заботливо купленный Ниной.
Аптечки на месте не было.
— Нин, а где лекарства? — крикнул он из комнаты.
— В моем шкафу, — отозвалась она из спальни. — У меня там теперь склад. Ты же на машину копишь? Вот и копи. А лекарства нынче дороги. Сходи в аптеку, купи себе.
Виктор зашипел, но в аптеку не пошел — принцип дороже здоровья. Выпил соды.
К субботе в квартире закончилась туалетная бумага. Нина, предвидя это, купила себе упаковку мягкой, трехслойной, и уносила рулон с собой, выходя из туалета. Виктор обнаружил отсутствие стратегического ресурса в самый ответственный момент.
— Нина! — раздался вопль из недр санузла. — Бумаги нет!
— Газеты в ящике в коридоре, — безмятежно ответила Нина, поливая цветы. — «Вестник района», там как раз статья про ЖКХ интересная. Почитаешь заодно.
Виктор вышел из туалета красный и злой. Он хлопнул дверью так, что посыпалась штукатурка.
— Ты издеваешься?! Это уже садизм! Я на тебя в суд подам за жестокое обращение!
— Подавай, — согласилась Нина. — Госпошлину только сам оплатишь. С карты своей секретной.
В воскресенье был апогей. У Виктора кончились чистые носки. Стиральная машинка стояла закрытая. Порошок у Нины был спрятан. Виктор попытался постирать носки хозяйственным мылом под краном, но получилось плохо — они пахли псиной и остались серыми.
Он сидел на кухне перед пустой нижней полкой холодильника. Там одиноко лежал засохший кусок того самого «розового полена» и полпачки майонеза. Желудок сводило. Хотелось борща. Настоящего, красного, с чесночком и сметаной. Того самого борща, который Нина варила виртуозно, и который он воспринимал как должное, как восход солнца.
Нина варила суп. Куриный, с домашней лапшой. Запах стоял такой, что у Виктора непроизвольно выделилась слюна, капнув на майку.
— Нин… — начал он, сбавив тон. — Ну хватит уже. Цирк какой-то устроили. Люди же засмеют.
— А кто узнает? — удивилась Нина, пробуя бульон. — Мы же не будем людям рассказывать, что ты у жены на шее сидишь и ножки свесил. Стыдно же, Витя.
— Я не сижу! Я ищу работу!
— Ищешь третий год. А деньги на карте лежат. Знаешь, Витя, я тут посчитала. Если бы ты каждый месяц вносил в бюджет хотя бы десятку, у нас бы уже ремонт в ванной был сделан. А так — плитка отваливается, а у тебя сто сорок пять тыщ. Молодец. Стратег.
Она налила себе тарелку супа, отрезала кусок ржаного хлеба и села за стол. Виктор смотрел на ложку, погружающуюся в золотистую жидкость, как загипнотизированный.
— Да подавись ты своим супом! — вдруг взорвался он, вскочил и выбежал из квартиры.
Нина даже не дрогнула. «Далеко не убежит, — подумала она. — В кармане двести рублей, на бензин не хватит, да и машина не на ходу. К маме? Свекровь его сама через час выгонит, она дармоедов не любит еще больше, чем я».
Виктор вернулся через сорок минут. В руках у него был пакет из супермаркета. Он молча прошел на кухню, выложил на стол: кусок говядины (хороший, без жилок), пакет картошки, овощи, пачку дорогого сливочного масла и… шоколадку «Аленка».
Затем достал из кармана мятые купюры — пять пятитысячных бумажек. Положил их на край стола, придавив солонкой.
— Это… на коммуналку. И на продукты. За прошлые месяцы, — буркнул он, глядя в пол. — И с карты я переведу еще полтинник. На ремонт ванной.
Нина медленно доела ложку супа. Посмотрела на деньги, потом на мужа. Вид у него был побитый, но решительный. Как у Наполеона после Ватерлоо, который решил, что огород на острове Святой Елены — тоже неплохая карьера.
— Говядину в морозилку убери, — сказала она спокойно, без триумфа в голосе. Триумф тут был неуместен, чай не Берлин брали. — А картошку почисти. Я вечером жаркое сделаю.
— Сделаешь? — в глазах Виктора мелькнула надежда.
— Сделаю. Если картошку нормально почистишь, а не как в прошлый раз, одни кубики. И мусор вынеси. Там твои коробки от пельменей воняют.
Виктор схватил мусорное ведро с энтузиазмом, с каким раньше хватался только за пульт от телевизора.
— Бегу, Нин! Одна нога здесь, другая там!
Когда дверь за ним захлопнулась, Нина вздохнула и отломила кусочек от «Аленки». Шоколад был сладкий, приторный, но с чаем пойдет.
Конечно, он не исправится в одночасье. Будет еще ворчать, будет пытаться заныкать тысячу-другую. Характер, как горб, могила исправит. Но главное она поняла: иногда, чтобы человека привести в чувство, нужно просто перестать быть удобной, как старый диван. И позволить ему один раз вытереть ж…. газетой «Вестник района». Это, знаете ли, очень прочищает мозги и настраивает оптику на правильную резкость.
Нина включила чайник и начала пересчитывать деньги под солонкой. Двадцать пять тысяч. Что ж, неплохо для начала. На новые шторы хватит. А ванную… ванную они, может, и правда сделают. Если, конечно, «финансист» доморощенный опять в подполье не уйдет. Но теперь у Нины есть оружие массового поражения — раздельная полка в холодильнике. И она не побоится его применить…
