Людмила Петровна сидела на кухне и смотрела в окно, где за стеклом кружил мокрый снег — не то дождь, не то слякоть. Январь в этом году выдался поганый, как и настроение. На столе остывал недопитый чай, а в голове крутилась одна-единственная фраза, которую дочь выдала три дня назад: «Вы меня наследства лишили, отдали всё сестре, она вам теперь пусть и помогает».
Людмила Петровна вздохнула. Вот ведь докатились. Шестьдесят два года прожила, двух дочерей подняла, а теперь сидит и думает: где же она, мать, ошиблась?
История началась полгода назад, когда умер отец девочек — Петр Иванович. Хороший был мужик, работящий, только вот последние годы совсем раскис. Инфаркт, потом второй, врачи руками разводили. Людмила Петровна ухаживала за ним как могла: уколы, таблетки, диета. Дочери, конечно, навещали, но редко. Старшая, Ася, жила в другом районе с мужем и двумя детьми, работала в каком-то офисе. Младшая, Катя, вообще в Москве обосновалась, приезжала раз в полгода.
Когда Петр Иванович отошёл, Людмила Петровна похоронила его тихо, по-христиански. На похоронах Ася простояла всю панихиду с каменным лицом, а Катя всхлипывала в платочек. Потом сели поминать, и тут Ася вдруг спросила:
— Мам, а квартира-то на кого оформлена?
Людмила Петровна поперхнулась кутьёй. Квартира. Двухкомнатная хрущёвка на четвёртом этаже без лифта. Сорок два квадрата счастья советского образца. И ведь не то чтобы Людмила Петровна не думала об этом, просто как-то не до того было. Муж умирал, она его кормила с ложечки, а тут — на кого оформлена.
— На мне с папой, — ответила она тогда. — Совместная собственность.
— Значит, теперь твоя, — констатировала Ася. — Будешь завещание писать?
Людмила Петровна тогда отмахнулась. Завещание. Она ещё живая, слава богу, ноги ходят, голова варит. Зачем спешить?
Но Ася, видимо, решила, что тема закрыта неокончательно. Через месяц после похорон она заехала с пакетом яблок и разговором по душам.
— Мам, ты подумала насчёт квартиры?
— О чём думать-то? — удивилась Людмила Петровна. — Живу себе, никому не мешаю.
— Ну как же, — Ася села напротив и сложила руки на столе, как завуч перед нерадивым учеником. — Надо же как-то оформлять. Вдруг с тобой что случится, не дай бог. Мы ж потом в судах застрянем.
— Ася, милая, я не собираюсь помирать в ближайшее время, — сказала Людмила Петровна с усмешкой. — Бог даст, ещё внуков понянчу.
— Это понятно, — Ася не отступала. — Но лучше перестраховаться. Знаешь, я вот тут с юристом разговаривала…
Дальше Людмила Петровна слушала вполуха. Что-то про дарственную, про налоги, про то, что если оформить на детей, то потом проще. В общем, стандартная песня, которую все юристы поют.
— Давай так, — предложила Ася. — Ты на нас с Катей оформишь, поровну. А сама будешь жить, конечно. Это ж формальность.
Людмила Петровна тогда согласилась. В принципе, логика была: дети её, кому ещё отдавать. А жить она тут будет до последнего вздоха, это святое. Договорились, что когда Катя приедет, сходят к нотариусу втроём.
Катя приехала в начале лета. Стройная, накрашенная, в модных очках. Работала она там, в Москве, менеджером по продажам, зарабатывала, по её словам, прилично. Замуж пока не вышла, но, как говорила, «присматривается».
За столом обсудили всё быстро. Катя кивнула:
— Мам, конечно, давай оформим. Только я, если честно, вряд ли сюда вернусь. Моя жизнь там, в столице.
— Ничего, — сказала Ася. — Зато когда продавать будем, твоя доля будет.
Людмила Петровна насторожилась:
— Какое продавать? Я тут живу.
— Мам, ну не сейчас же, — замахала руками Ася. — Потом, когда… ну, в общем, не при жизни твоей, упаси господь.
— Вот именно, — буркнула Людмила Петровна. — При жизни я никуда не съеду.
К нотариусу сходили через неделю. Людмила Петровна подписала дарственную на обеих дочерей — по половине квартиры каждой. Нотариус, женщина строгая в очках, спросила:
— Вы понимаете, что после регистрации вы перестаёте быть собственником?
— Понимаю, — кивнула Людмила Петровна. — Но я же буду тут жить?
— Это надо прописывать отдельно, — сказала нотариус. — Можете сделать договор пожизненного содержания с иждивением или просто устную договорённость. Но юридически квартира будет принадлежать дочерям.
— Да ладно, мам, — вмешалась Ася. — Мы же не звери какие. Живи спокойно.
Людмила Петровна подписала. Потом они ещё месяц ждали, пока всё зарегистрируется, и к осени девочки стали полноправными хозяйками жилплощади.
А потом началось.
Сначала Ася стала наезжать чаще. Приезжала то с мужем, то с детьми, осматривала квартиру, как-то по-хозяйски так. Однажды сказала:
— Мам, тут бы неплохо ремонт сделать. Обои-то старые совсем.
— Какой ремонт, — отмахнулась Людмила Петровна. — На пенсию-то не разгуляешься.
— Ну мы бы могли помочь, — Ася сделала паузу. — Только, понимаешь, у нас сейчас кредит, ипотека. Да и зачем сейчас вкладываться, если ты одна живёшь?
Людмила Петровна промолчала. Зато через пару недель Ася приехала с новой идеей:
— Мам, слушай, а давай мы тут лоджию застеклим? У тебя ж там вечно сквозняк.
— А кто платить-то будет?
— Ну… можем пополам с тобой, — предложила Ася. — Ты половину, мы с Катей — половину.
— Так Катя в Москве, — напомнила Людмила Петровна. — При чём тут она?
— При том, что квартира-то общая, — отрезала Ася.
И тут до Людмилы Петровны стало доходить, что дарственная — это не просто бумажка. Это значит, что теперь дочери имеют право голоса. Причём решающего.
В ноябре случилось первое столкновение. Ася приехала с мужем, Геннадием. Мужик он был ничего, работал прорабом, только характер вредный. Сели ужинать, Людмила Петровна котлет нажарила, салат оливье сделала. Геннадий, уплетая за обе щеки, вдруг говорит:
— Люда, а чё это у тебя тут так холодно? Батареи-то еле тёплые.
— Ну вот как дают, так и топят, — пожала плечами Людмила Петровна. — ЖЭУ грешит, конечно. Но терпимо.
— Не, ну надо писать, требовать, — наставлял Геннадий. — А то платим за отопление, как за рай земной, а обогреватели включай.
— Геннадий, ты бы лучше ещё котлетку, — Людмила Петровна придвинула тарелку.
Но разговор на том не закончился. Через десять минут Ася выдала:
— Мам, кстати, о платежах. Ты тут одна живёшь, коммуналку платишь?
— Плачу, конечно.
— А налог на имущество?
Людмила Петровна растерялась:
— Какой налог? Раньше же не платили.
— Так раньше ты собственник была. А теперь мы с Катей. Нам по уведомлению пришло — надо платить. По две с половиной тысячи с каждой. За год.
— И чё? — не поняла Людмила Петровна.
— А то, что платить-то кто будет? — Ася отложила вилку. — Квартира наша, а живёшь ты. Логично ведь, что ты и должна платить.
У Людмилы Петровны внутри что-то сжалось. Она медленно поставила чашку с чаем и посмотрела на дочь:
— То есть как это — я должна? Я тебе квартиру подарила, а ты теперь с меня налоги требуешь?
— Ну мам, ну не придирайся к словам, — Ася закатила глаза. — Просто справедливо же. Мы ж тут не живём.
— Зато владеете, — тихо сказала Людмила Петровна.
— Ага, — кивнула Ася. — Владеем на бумаге. А ты по факту. Вот и плати.
Геннадий кашлянул и сунул в рот последнюю котлету. Ася встала из-за стола, поцеловала мать в макушку:
— Ладно, мам, не дуйся. Мы же не со зла. Просто так честнее. Ты подумай, ладно?
После их ухода Людмила Петровна долго сидела на кухне и смотрела на остатки ужина. Пять тысяч рублей в год. Для неё, с её одиннадцатитысячной пенсией, это было деньжище. Но главное — даже не сумма. Главное — как дочь это подала. Будто Людмила Петровна здесь квартирантка, которая обязана.
Декабрь принёс новые сюрпризы. Ася стала звонить чаще — то спросит, как дела, то намекнёт, что неплохо бы подкопить на ремонт, то вдруг заявит, что им с Геной нужны деньги на детский сад, и вообще, может, мама поможет? Людмила Петровна помогала как могла: то тысячу даст, то две. А куда деваться? Родная дочь, внуки.
Но перед Новым годом терпение лопнуло окончательно. Ася позвонила и сообщила, что Катя собирается на праздники в Питер, к матери.
— И знаешь, мам, она предложила нам с Геной с детьми тоже приехать. Встретим Новый год все вместе, как раньше.
Людмила Петровна обрадовалась. Конечно, встретим! Давно семья не собиралась. Она уже прикидывала, что нагостит: селёдку под шубой, холодец, салатов нарежет.
А Ася продолжила:
— Только вот думаем, может, в квартиру мебель новую привезём? А то у тебя тут всё такое совковое. Диван продавлен, стол облезлый.
— Ась, это ещё папа покупал, — тихо сказала Людмила Петровна.
— Ну вот поэтому и надо менять, — невозмутимо ответила дочь. — Мы б купили, только опять же — денег нет. Может, ты накинешь? Ну хотя бы на диван.
— Сколько стоит?
— Тридцать тысяч. Хороший, раскладной.
Тридцать тысяч. Три пенсии. Людмила Петровна сглотнула:
— Ась, у меня таких денег нет.
— Как нет? Ты ж папину пенсию получала до смерти, там должно было остаться.
— Похороны, поминки, — напомнила Людмила Петровна. — Плюс долги по кредиту закрывала. Папа ж брал на лечение.
— Ясно, — в голосе Аси прозвучало разочарование. — Ладно, значит, на старом встретим.
Людмила Петровна положила трубку и заплакала. Впервые за последние полгода. Сидела на кухне, уткнувшись лицом в ладони, и думала: что же она сделала? Зачем отдала квартиру? Ведь это же был её дом. Её стены, её угол. А теперь получается, что она тут на птичьих правах.
На Новый год Катя не приехала. Позвонила двадцать девятого и сказала, что у неё «изменились планы», полетит с подругами на Гоа. Ася тоже под предлогом дел осталась дома. Людмила Петровна встретила праздник одна. Включила телевизор, налила себе шампанского, посмотрела «Иронию судьбы» и легла спать в половине первого. Бой курантов услышала уже в полудрёме и подумала: вот и сказочке конец.
Январь начался с холодов. Батареи в квартире совсем перестали греть, Людмила Петровна ходила в двух кофтах и шерстяных носках. Позвонила в ЖЭУ, там пообещали разобраться. Через три дня приехал сантехник, покрутил вентили, поругался на старые трубы и уехал. Стало чуть теплее, но всё равно зябко.
И вот, на четвёртый день января, позвонила Ася. Голос у неё был деловой, какой-то отстранённый:
— Мам, нам надо серьёзно поговорить.
— Слушаю, — напряглась Людмила Петровна.
— Мы тут с Катей посоветовались и решили: будем продавать квартиру.
У Людмилы Петровны задрожали руки. Телефон чуть не выскользнул.
— Как… продавать?
— Ну как-как. По-нормальному. Найдём покупателя, оформим документы, разделим деньги. Нам они очень нужны. У меня кредит висит, у Кати в Москве ипотеку хочет брать.
— Ась, но я же здесь живу, — Людмила Петровна говорила медленно, будто объясняя что-то ребёнку. — Куда я пойду?
— Ну не знаю, мам. Можешь комнату снять. Или к нам переедешь, на первое время.
— К вам? У тебя однушка, вы вчетвером живёте.
— Ну тогда что-то придумаешь, — в голосе Аси прозвучало нетерпение. — Мам, ты же понимаешь: квартира наша. Юридически. Мы имеем право распоряжаться.
— Ась, но я тебе её подарила! Чтобы вам досталось после меня, а не какие-то чужие дяди тёти в наследство вступали. Я думала, ты понимаешь…
— Я понимаю, — перебила Ася. — Ты нам подарила. Спасибо. А теперь мы решаем, что с этим подарком делать. Извини, мам, но это жизнь.
— А я?! — сорвалась Людмила Петровна. — А я куда?!
— Мам, ты меня в неловкое положение ставишь, — Ася уже откровенно раздражалась. — Мы же всё честно сделали. Поровну разделили. Ты сама подписала дарственную. А теперь что, виноватых ищешь?
Людмила Петровна молчала. В горле стоял ком, слова не шли.
— Ладно, мам, я тебе перезвоню, — Ася смягчилась. — Подумай пока. Мы ж не завтра продаём. Может, к весне. Время есть.
И бросила трубку.
Людмила Петровна сидела на кухне и смотрела в окно. Снег валил, как на зло, крупными хлопьями. Город утопал в белом мареве. Красиво. Только на душе было черно.
Она встала, налила себе воды, выпила залпом. Потом достала из ящика стола старую записную книжку, где были записаны телефоны знакомых. Полистала, нашла номер Зинаиды Кирилловны — подруги ещё со школы. Позвонила.
Зина слушала минут десять, не перебивая. Потом тяжело вздохнула:
— Люда, милая. Это классическая история. Таких сейчас вагон. Люди дарственные подписывают, думают — детям помогают. А потом оказываются на улице.
— Зин, но что делать-то?
— Юристу беги. Срочно. Может, ещё можно оспорить дарственную. Мол, тебя ввели в заблуждение, ты не понимала последствий.
— Но я же понимала, — призналась Людмила Петровна. — Нотариус всё объяснял.
— Ну тогда сложнее. Но попытка — не пытка. Сходи хотя бы, проконсультируйся.
На следующий день Людмила Петровна пошла в юридическую консультацию. Молодой парень в очках, лет тридцати, выслушал её рассказ и покачал головой:
— Людмила Петровна, я вам скажу честно: шансов мало. Дарственная оформлена правильно, вы её подписали в здравом уме, нотариус всё объяснял. Формально дочери имеют полное право распоряжаться квартирой.
— Но я же мать! Я их родила, вырастила!
— Это морально, — вздохнул юрист. — А юридически — они собственники.
— И что теперь?
— Теперь либо договариваться, либо судиться. Можно попробовать доказать, что дарственная была притворной сделкой, что вы рассчитывали на пожизненное проживание, а это не было зафиксировано. Но, повторюсь, шансы невелики.
Людмила Петровна вышла из консультации в полной прострации. На улице мело, её продувало насквозь. Она дошла до остановки, села на лавочку, закрыла глаза.
Что же делать?
Позвонить Кате? Она вроде помягче, может, убедит сестру? Но Катя в Москве, её проблемы Питера не волнуют. Да и за всё время она ни разу не поинтересовалась, как мать живёт.
Идти к Асе на поклон? Просить, умолять? Но Людмила Петровна представила себе эту сцену и поняла: не сможет. Гордость не позволит.
А может, правда, уступить? Взять деньги за квартиру, снять где-нибудь угол и доживать век? Но ведь это её дом. Здесь они с Петром прожили сорок лет. Тут родились дети. Тут каждый угол памятью пропитан.
Людмила Петровна открыла глаза. Решение пришло само собой — чёткое и холодное.
На следующий день она позвонила Асе:
— Приезжай. Поговорить надо.
Ася приехала вечером. Пришла без мужа, одна. Видимо, чувствовала, что разговор будет серьёзный. Сели на кухне. Людмила Петровна поставила чайник, достала печенье. Всё как обычно, только атмосфера была, как перед грозой.
— Слушай, мам, — начала Ася. — Я понимаю, тебе сейчас тяжело. Но пойми и ты нас. Мы не от хорошей жизни.
— Понимаю, — кивнула Людмила Петровна. — Кредиты, дети, деньги нужны. Всё понимаю.
— Ну вот и хорошо, — обрадовалась Ася. — Значит, не будешь против?
— Погоди, — подняла руку Людмила Петровна. — Я хочу тебе кое-что сказать. Ты помнишь, когда тебе было десять лет, папа принёс первую зарплату после повышения?
Ася растерялась:
— Ну… вроде помню. При чём тут это?
— А при том, — продолжала Людмила Петровна, — что он тогда половину отдал мне на твои сапоги. Тебе ведь нужны были новые, зимние. Помнишь, красные, с мехом?
— Помню, — кивнула Ася. — Я их так любила.
— А когда ты в институт поступала, кто тебе платил за репетиторов? Мы с папой в долг влезли, но оплатили. Чтобы ты бюджет прошла.
— Ну да, — Ася стала напрягаться. — Мам, к чему ты это?
— А к тому, — Людмила Петровна посмотрела ей в глаза, — что мы с отцом тебе всю жизнь отдали. Работали, экономили, отказывали себе во всём. Чтобы вам с Катей было хорошо. А теперь ты мне говоришь: квартира наша, распоряжаемся как хотим. Мам, ты нам не нужна.
— Я так не говорила! — вспыхнула Ася.
— Но по факту — именно так, — Людмила Петровна говорила спокойно, но каждое слово отдавалось болью. — Ась, я эту квартиру вам подарила, потому что думала: дети мои. Родные. Не выгонят же меня на улицу. А вы…
— Мы что? — Ася вскочила. — Мы плохие, да? Мы тебя не любим, так? Мам, ты вообще в своём уме? Мы тебе ничего плохого не делаем! Просто хотим жить нормально!
— За мой счёт.
— Не за твой! — крикнула Ася. — За счёт квартиры, которую ты нам ПОДАРИЛА! Это теперь НЕ ТВОЯ собственность!
Повисла тишина. Тяжёлая, густая, как кисель. Людмила Петровна встала, подошла к окну.
— Знаешь, Ась, я всю жизнь думала, что главное — это семья. Что дети — это святое. Что ради них можно всё. Я отказывалась от себя, от своих желаний. Даже после смерти папы я не думала о себе — я думала о вас. Чтобы вам было проще. Чтобы не было дележки, судов. Я вам квартиру отдала при жизни. А ты знаешь что? Я ошиблась.
— Мам…
— Нет, дай скажу, — Людмила Петровна повернулась. Лицо у неё было усталое, но спокойное. — Я поняла одну вещь. Дарить что-то детям надо только тогда, когда готов совсем отпустить. Без оговорок, без ожиданий. А я думала: подарю, но останусь рядом. Буду жить здесь, они будут навещать, внуки прибегут. Семья, одним словом. А получается, что у вас своя семья. И мне в ней места нет.
Ася стояла, опустив голову. Потом сказала тихо:
— Мам, ну почему ты так? Мы же не выгоняем тебя прямо сейчас.
— Нет, выгоняете, — Людмила Петровна усмехнулась. — Просто даёте время на сборы. Знаешь, я тут подумала. Вы меня наследства лишили, отдали всё Кате с тобой поровну. Хорошо. Теперь пусть Катя с тобой и помогают друг другу. А я тут больше не нужна.
— Мам, это глупо, — Ася шагнула вперёд. — Мы же не хотели…
— Неважно, чего вы хотели, — перебила Людмила Петровна. — Важно, что получилось. И я вам сейчас скажу: продавайте квартиру. Только сначала найдите мне жильё. На мою долю. Потому что, если память мне не изменяет, я подписала дарственную, но нигде не отказывалась от пожизненного проживания.
— Это надо было отдельно прописывать! — возмутилась Ася.
— Тогда пропишем сейчас, — спокойно ответила Людмила Петровна. — Я к юристу сходила. Сказали, можно подать иск о признании сделки притворной. Мол, я думала, что дарю с правом пожизненного проживания, а меня ввели в заблуждение.
— Ты что, судиться с нами собралась?! — Ася побледнела.
— А что мне ещё остаётся? — Людмила Петровна пожала плечами. — Ты сама сказала: квартира ваша, вы распоряжаетесь. Вот и я говорю: раз так, давайте всё по закону.
Ася стояла, открыв рот. Потом схватила сумку, развернулась и ушла, хлопнув дверью.
Людмила Петровна осталась одна. Села на кухне, налила себе остывшего чая, сделала глоток. Горький. Впрочем, как и вся эта история.
В последующие две недели Ася не звонила. Людмила Петровна тоже молчала. Она ходила на консультации к юристу, собирала документы, готовилась к возможному суду. Параллельно обзванивала знакомых, спрашивала, нет ли где комнаты в аренду. На всякий случай.
Катя позвонила через десять дней. Голос у неё был виноватый:
— Мам, Ася мне всё рассказала. Извини, я не знала, что так получится.
— Ты вообще ничего не знала, — сухо ответила Людмила Петровна. — Ты в Москве живёшь, тебе плевать, что тут происходит.
— Ну мам, не надо так, — Катя всхлипнула. — Я правда не хотела, чтобы ты страдала.
— Но деньги получить хочешь?
— Ну… я же тоже имею право. Это ж моя доля.
— Имеешь, — согласилась Людмила Петровна. — Все вы имеете. Только почему-то про мои права никто не думает.
— Мам, ну давай мы что-нибудь придумаем. Может, ты правда к Асе переедешь? Или я тебе буду высылать деньги, ты комнату снимешь…
— Катя, милая, — Людмила Петровна вздохнула. — Я не хочу вашей милостыни. Я хочу жить в своей квартире. В той, которую мы с папой купили, в которой вас растили. Понимаешь?
— Но она ж теперь не твоя, — тихо сказала Катя.
— Вот именно, — Людмила Петровна положила трубку.
К концу января ситуация разрешилась неожиданно. Позвонила Ася. Голос усталый, без прежней напористости:
— Мам, давай встретимся. Надо поговорить.
Встретились в кафе, нейтральная территория. Ася пришла с заплаканными глазами, села напротив.
— Мам, я всё обдумала. Прости меня. Я… я повелась на эти деньги. Мне правда нужны были, я думала только о себе.
Людмила Петровна молчала, слушала.
— Мы с Катей решили, — продолжала Ася, — что не будем пока продавать. Ты живи в квартире сколько хочешь. Мы оформим договор пожизненного проживания, чтобы всё было по закону. И коммуналку будем платить мы. И налог. Это ж правда наша обязанность, раз мы собственники.
— Ася, — Людмила Петровна покачала головой. — Ты это серьёзно или опять манипулируешь?
— Серьёзно, мам, — Ася взяла её за руку. — Я с Геной поругалась, он мне высказал всё, что думает. Сказал, что я мать на улицу выгоняю ради денег. И я поняла: он прав. Это подло. Ты нам жизнь отдала, а мы…
Она замолчала, смахнула слезу.
Людмила Петровна смотрела на дочь. Молодая ещё, тридцать восемь лет. Уставшая, замученная кредитами и бытом. Не злая. Просто… потерявшаяся.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Давай попробуем. Но чтобы всё по-честному. Договор, бумаги. Чтобы потом не было сюрпризов.
— Договорились, — кивнула Ася.
Они обнялись. Неловко так, по-бабьи, но искренне.
Через месяц оформили договор пожизненного проживания. Людмила Петровна получила юридическое право жить в квартире до конца дней. Ася с Катей взяли на себя оплату коммуналки и налогов. Квартиру решили не продавать — по крайней мере, пока мать жива.
Катя так и не приехала. Но стала звонить чаще, интересоваться, как дела. Высылала понемногу денег — на еду, на лекарства.
Ася наезжала раз в неделю. Привозила продукты, помогала с уборкой. Как-то даже сказала:
— Мам, прости, что я тогда так. Я дура была.
— Проехали, — отмахнулась Людмила Петровна. — Главное, что опомнилась.
Сейчас, сидя на кухне и глядя в окно, где снег сменился дождём, Людмила Петровна думала о прошедших месяцах. Было ли ей страшно? Да. Было ли обидно? Очень. Жалеет ли она о подписанной дарственной? Если честно — да. Но выбора уже не вернуть.
Она налила себе свежего чая, взяла печенье. На душе было спокойнее, чем в декабре. Не радостно, нет. Но и не безнадёжно.
Жизнь, как говорится, продолжается. И Людмила Петровна решила, что будет жить. В своей квартире, на своих условиях. А дети… дети пусть учатся быть людьми. Не сразу, конечно. Но когда-нибудь да поймут.
За окном хлюпало, машины шуршали по мокрому асфальту. Скоро весна. А там — лето, огород на даче, внуки приедут. Жизнь, одним словом.
Обычная, непростая, но своя…
