Утро Глафиры Сергеевны началось не с кофе, а с осознания собственной значимости. Впрочем, значимость эта имела странный привкус — как у прокисшего борща, который вроде и вылить жалко, и есть уже опасно.
Телефон вибрировал на кухонном столе, подпрыгивая на клеенчатой скатерти в мелкую ромашку. Звонила мама, Зинаида Захаровна. Глаша, женщина пятидесяти двух лет, начальник отдела логистики в крупной торговой сети, вздохнула. Она прекрасно знала этот ритм звонка: два длинных, один короткий сброс и снова набор. Это означало, что дело срочное, государственного масштаба. Наверняка, где-то в мире рухнула экономика или, что гораздо страшнее, на даче поспела смородина.
Глаша нажала «принять», зажав трубку плечом, пока руки намыливали жирную сковородку.
— Глаша! Ты почему трубку не берешь? Я уже валидол под язык положила! — голос матери звучал бодро, как пионерский горн, несмотря на упоминание лекарств.
— Руки в пене, мам. Что случилось? Метеорит упал?
— Хуже, дочь. Витенька звонил. Там огурцы перерастают. Кабачки уже как дирижабли лежат, скоро взлетят. Надо ехать.
— Кому надо? — осторожно уточнила Глаша, смывая пену.
— Ну как кому? Нам! Семье! Завтра суббота, Витюша заедет за тобой в восемь. Собери там поесть чего-нибудь, у него сейчас временные трудности с финансами, сам знаешь, этот его стартап с криптовалютой… или с чем там… в общем, не пошел пока.
Глаша аккуратно поставила чистую сковородку в сушилку. Внутри начала подниматься холодная, расчетливая волна бешенства. Та самая, которая помогала ей разносить в пух и прах нерадивых поставщиков, но почему-то всегда давала сбой перед родной матерью.
— Мам, — сказала она очень спокойно. — А позволь напомнить. Чья теперь дача?
— Ой, ну начинается! — запричитала Зинаида Захаровна. — Опять ты старое поминаешь! Кто старое помянет, тому глаз вон!
— А кто забудет — тому оба, — парировала Глаша. — Дача, насколько я помню документ с гербовой печатью, принадлежит Виктору Сергеевичу. Единолично. По дарственной. Которую ты оформила в ноябре прошлого года. Аргументируя это тем, что «Глаша замужем, у Глаши квартира есть, а Витенька — мужчина, ему нужна опора под ногами».
— И что?! — искренне возмутилась мать. — Бумага бумагой, а земля-то наша! Родная! Там отец каждый гвоздь вбивал! Неужели ты дашь урожаю сгнить из-за какой-то бюрократии?
— Мама, это не бюрократия. Это частная собственность. Витя хотел быть помещиком? Пусть будет. Пусть берет серп, молот и вперед, к победе коммунизма на отдельно взятых шести сотках.
— Он не может! У него спина! И у него… депрессия. Творческий кризис. Он, между прочим, хотел там зону отдыха сделать, для души.
— Вот пусть и отдыхает. Я не поеду. У меня планы. Я иду в театр. Или в спа. Или просто буду лежать на диване и смотреть в потолок.
Глаша нажала отбой. Сердце колотилось. Она налила себе воды.
История с дачей была классикой жанра, достойной пера какого-нибудь французского романиста, если бы французы знали, что такое битва за межевание в СНТ «Энергетик». Двадцать лет Глаша вкладывала в этот участок душу и, что важнее, премию. Забор из профнастила — Глаша. Новая крыша (ондулин, не хухры-мухры) — Глаша. Скважина, чтобы не таскать ведрами воду от колонки — снова Глаша и ее муж, Толик.
Витя, младший брат сорока пяти лет от роду, появлялся на даче исключительно в формате «шашлык-машлык». Он привозил друзей, громкую музыку и маринованное мясо из супермаркета, которое по вкусу напоминало старые подметки. Пока Глаша стояла кверху пятой точкой над клубникой, Витя рассуждал о судьбах родины и о том, что работа на дядю — это удел рабов. Витя был свободным художником. Точнее, свободным бездельником с амбициями Илона Маска и трудолюбием ленивца.
И вот, прошлой осенью, мама выдала гениальный финт. Вите нужно было «закрепиться в жизни». Ему срочно требовался актив. А то «перед женщинами неудобно, он же жених». И дачу, в которую Глаша вбухала стоимость хорошей иномарки, переписали на «жениха».
Глаша тогда промолчала. Просто собрала свои инструменты — хороший секатор, японскую пилу, удобные перчатки — и уехала. Сказала: «Совет да любовь».
Толик, муж Глаши, зашел на кухню, почесывая живот.
— Теща звонила? Слышал, слышал. Опять боевая тревога?
— Огурцы гибнут, Толя. Страна в опасности. Витя в депрессии.
— А, ну это стабильность. Я, кстати, вчера Витю видел. В торговом центре. Выбирал себе спиннинг. Такой, знаешь, не для депрессивных, а тысяч за двадцать.
— Откуда у него деньги? — удивилась Глаша. — Мама говорит, он последний хрен без соли доедает.
— Так он кредит взял. Сказал продавцу, что скоро бизнес попрет. У него там на даче какой-то проект намечается. «Эко-глэмпинг», во как.
— Час от часу не легче, — Глаша потерла виски. — Ладно. В субботу мы никуда не едем.
Но в субботу они поехали.
Не потому, что Глаша сломалась. А потому, что в пятницу вечером позвонила соседка по даче, тетя Валя, и шепотом сообщила: «Глашенька, ты бы приехала. Твой-то бизнесмен там такое утворил… Вода течет по участку рекой, забор покосился, а сам он сидит на крыльце, голову обхватил и воет».
Женское любопытство — страшная сила. Сильнее обиды.
Они подъехали к участку к полудню. Толик заглушил мотор и присвистнул.
— М-да. Глэмпинг, говоришь? Больше похоже на последствия бомбежки.
Вместо аккуратных грядок, которые Глаша оставляла осенью, посреди участка зияла огромная яма. Рядом высилась гора глины, погребая под собой кусты смородины — той самой, сортовой, с ягодами размером с вишню. На месте теплицы валялись какие-то палеты.
На крыльце старого домика сидели двое: Зинаида Захаровна с тонометром на руке и Витя. Вид у Вити был помятый, как у пиджака, в котором спали неделю.
— Приехали! — всплеснула руками мама. — Слава богу! Толя, доставай инструменты, тут насос, кажется, того… приказал долго жить.
Глаша вышла из машины, оглядела пейзаж. Воздух пах не цветами, а сыростью и безнадежностью.
— Это что? — она указала наманикюренным пальцем на яму.
— Бассейн, — буркнул Витя, не поднимая глаз. — Для гостей.
— Какой бассейн, Витя? У нас тут грунтовые воды на штык лопаты! Ты географию в школе учил или курил за углом?
— Это пруд! — вмешалась мама. — Ландшафтный дизайн! Витенька хотел как лучше. Чтобы красиво, карпы кои плавали.
— А плавает пока только твой здравый смысл, — отрезала Глаша. — И где карпы?
— Экскаваторщик трубу задел, — мрачно сообщил Витя. — Скважинную. Теперь вода хлещет в яму. И уходит в фундамент.
Глаша подошла к краю «пруда». Действительно, в мутной жиже булькала вода. Стенки ямы осыпались, увлекая за собой остатки петрушки.
— И зачем вы меня позвали? — спросила она. — Чтобы я полюбовалась на этот апокалипсис? Или чтобы я бросила туда монетку, чтобы вернуться?
— Глаш, ну не язви, — мама прижала руку к груди. — Надо спасать дом. Толя, ну ты же рукастый! Посмотри, что можно сделать. А мы с Глашей пока пойдем огурцы соберем, те, что выжили. И обед сварим. Витя проголодался, на нервной почве у него аппетит зверский.
Толик посмотрел на жену. В его взгляде читалось: «Скажи слово, и мы уедем». Но Глаша кивнула на насос. Пусть посмотрит. Интересно же, насколько глубока кроличья нора.
Пока Толик возился с трубами, матерясь шепотом (он был интеллигентным инженером), Глаша зашла в дом.
В доме царил хаос. На столе — гора немытой посуды, какие-то коробки из-под пиццы, банки.
— Витя тут жил неделю, — пояснила мама, протирая стол тряпкой. — Готовился к стройке. Проектировал.
— Я вижу, — Глаша брезгливо отодвинула банку с окурками. — Мам, а продукты где? Ты сказала «собери поесть». Я привезла курицу, картошку.
— Ой, отлично! — обрадовалась Зинаида Захаровна. — А то у Вити только макароны остались и кетчуп. Свари супчик, а? Жиденького хочется. И котлеток нажарь. Витя любит твои котлеты.
Глаша стояла посреди кухни, которую она сама клеила обоями три года назад. Обои теперь были местами ободраны, на потолке красовалось желтое пятно от протечки.
— Знаешь, мам, — сказала она. — А у меня ведь спина.
— Что? — не поняла мать.
— Спина, говорю, болит. И депрессия. Творческий кризис. Я не могу готовить. Я могу только давать ценные указания.
— Ты что, издеваешься? — Зинаида Захаровна нахмурилась. — Брат в беде, дом рушится, а ты про спину?
— Дом рушится, потому что его хозяин — безрукий фантазер, — спокойно ответила Глаша. — А я гость. Гостей не заставляют стоять у плиты в свинарнике.
В этот момент в дом вошел Витя.
— Там Толян говорит, надо муфту какую-то покупать и герметик. У меня денег нет. Глаш, дай пять тысяч. Я отдам. С прибыли.
— С прибыли от карпов? — уточнила Глаша.
— Ну что ты начинаешь? — скривился брат. — Мы же семья. Тебе что, для брата жалко? Ты вон на машине новой, одета прилично. А у меня черная полоса.
Глаша села на единственный чистый стул. Это был момент истины.
— Витя, — сказала она тоном, которым обычно сообщала подчиненным о лишении квартальной премии. — Давай посчитаем. Этот участок стоит сейчас миллиона три, не меньше. Ты получил его бесплатно. Ты взял кредит — допустим, полмиллиона. Где деньги?
— В материалы вложил! — огрызнулся Витя.
— В яму ты их вложил. Экскаватор стоит тысяч десять смена. Где остальные?
Витя покраснел.
— Не твое дело! Не считай чужие деньги!
— А я не чужие считаю. Ты же у меня пять тысяч просишь. Значит, мои. Так вот, дорогой мой помещик. Денег я не дам. Готовить я не буду. Полоть грядки, которые ты засыпал глиной, — тем более.
— Мама! — взвыл Витя, поворачиваясь к Зинаиде Захаровне. — Скажи ей!
Мать поджала губы, глаза ее наполнились слезами.
— Глаша, как тебе не стыдно! Мы же одна кровь! Ну ошибся мальчик, с кем не бывает. Помочь надо, подставить плечо…
— Мам, я подставляла плечо двадцать лет. А теперь у меня сколиоз от ваших проблем. Витя хотел быть хозяином? Пусть будет. Хозяин решает проблемы сам.
В дверях появился Толик, вытирая руки ветошью.
— Ну что, доклад по обстановке. Трубу магистральную он пробил лопатой экскаватора. Чтобы починить, надо вскрывать грунт метра на два, менять секцию. Сварка нужна. Материалов тысяч на пятнадцать, работы на два дня.
— Ну вот! — обрадовалась мама. — Толик сейчас съездит, купит, и все сделает!
— Нет, Зинаида Захаровна, — Толик улыбнулся, но глаза оставались холодными. — Я не сделаю. Я, знаете ли, не сертифицированный сантехник для чужих объектов недвижимости. Я могу дать телефон бригады. Они берут дорого, но делают быстро.
Повисла тишина. Слышно было, как жужжит муха, бьющаяся о грязное стекло.
— Вы нас бросаете? — тихо спросила мама. — Родную мать бросаешь на развалинах?
— Мам, не драматизируй, — Глаша встала. — Машина у вас есть? Нет. Автобус ходит через сорок минут. Собирайся, мы тебя отвезем домой. А Витя… Витя пусть охраняет свое имущество. Или вызывает бригаду. Или закапывает яму руками. Это полезно для моторики.
— Я не поеду! Я останусь с сыном! — заявила мать в позе орлеанской девы.
— Как хочешь. Продукты я оставлю. Курица в пакете. Спички на полке.
Глаша вышла на крыльцо. Солнце светило ярко, высвечивая все убожество «ландшафтного дизайна». Ей вдруг стало невыносимо легко. Словно она сбросила с плеч рюкзак с кирпичами, который таскала много лет.
Она подошла к грядке с уцелевшими кабачками. Сорвала один, молоденький, блестящий.
— Это, — сказала она вышедшему следом Вите, — мой гонорар за консультацию.
— Ты стерва, Глашка, — процедил брат. — Вот разбогатею, ни копейки тебе не дам.
— Ловлю на слове, бизнесмен. Напиши расписку.
Они ехали домой молча. Толик включил радио, играл какой-то старый джаз.
— Жалеешь? — спросил он, когда они выехали на трассу.
— Знаешь… — Глаша посмотрела на мелькающие за окном березы. — Жалко только смородину. Хороший был сорт, «Селеченская». Крупная, сладкая. А остальное… Пусть сами.
Телефон снова зажужжал. Мама.
Глаша посмотрела на экран и нажала красную кнопку. Затем перевела телефон в режим «Не беспокоить».
— Заедем в тот ресторанчик на набережной? — предложила она мужу. — Там делают отличные хинкали. И вино красное, терпкое.
— А как же экономия? — усмехнулся Толик.
— Сэкономили на ремонте чужой дачи, — философски заметила Глаша. — Имеем право прокутить заработанное непосильным отказом.
Вечером Глаша сидела на балконе своей городской квартиры, смотрела на огни города и пила чай. Дача, грядки, вечные обязательства, чувство вины — все это осталось где-то там, за кольцевой дорогой.
Она знала, что завтра мама позвонит снова. Будет плакать, обвинять, давить на жалость. Витя, возможно, пришлет гневную смс с просьбой занять хотя бы тысячу «до вторника».
Но это будет завтра.
А сегодня Глаша просто вытянула ноги, пошевелила пальцами и подумала: «А ведь жизнь, если не полоть чужие сорняки, удивительно приятная штука».
Где-то далеко, на шести сотках, Витя, наверное, ел макароны с кетчупом и смотрел на свою яму. А Глаша улыбалась, планируя отпуск. На море. Где нет ни одной грядки, а песок — это просто песок, а не стройматериал для бредовых идей…
