Любовь Сергеевна всегда считала, что ее дом — это не просто крепость, а суверенное государство со своим уставом, таможенным контролем и строгим визовым режимом. Границы этого государства пролегали по порогу двухкомнатной квартиры в панельной девятиэтажке спального района, где вид из окна открывался на такие же серые коробки и вечно переполненные мусорные баки. Но внутри царил порядок, выстраданный годами одиночного плавания по волнам быта после развода, случившегося еще в девяностых.
В тот вторник суверенитет был нарушен вероломно и без объявления войны.
Люба возвращалась с работы, таща в руках две тяжелые сумки. Работала она старшим диспетчером в таксопарке «Зеленоглазое такси» (название придумал хозяин, фанат Боярского, хотя машины были всех цветов радуги, кроме зеленого). Смена выдалась адовая: водители скандалили из-за заказов, клиенты требовали «Майбах» по цене «Эконома», а программа висла каждые полчаса. Единственное, что грело душу Любови Сергеевны, — это мысль о свежем рассольнике, который она сварила вчера вечером, и о новой серии турецкого сериала, где страсти кипели похлеще, чем в их диспетчерской.
Она открыла дверь своим ключом, привычно перешагнула через коврик (чтобы не пачкать, потом все равно вытряхивать) и… споткнулась.
Путь в глубь квартиры преграждали ботинки. Это были не просто ботинки. Это были монструозные говнодавы неопределенно-рыжего цвета, размера этак сорок пятого, со стоптанными задниками и шнурками, завязанными на морские узлы. Они стояли посреди узкого коридора, раскинув свои грязные языки, словно два уставших зверя. От обуви исходил отчетливый аромат казармы, смешанный с запахом дешевой резины.
Любовь Сергеевна медленно опустила сумки на пол. В левой звякнул кефир, в правой хрустнула французская булка (купленная по акции, «вчерашняя», но если разогреть в микроволновке — вполне съедобная).
— Витя! — крикнула она, не снимая пальто. — У нас что, сантехник? Или мы готовимся к нападению НАТО?
Тишина. Только из комнаты сына доносились странные звуки: приглушенные голоса и ритмичное «тыц-тыц-тыц».
Люба нахмурилась. Ее сын, Витенька, двадцати семи лет от роду, был существом в целом безобидным, но катастрофически ведомым. Он работал «менеджером по работе с клиентами» в какой-то конторе по продаже фильтров для воды (Люба подозревала, что они просто впаривают пенсионерам пластиковые кувшины втридорога, но молчала, лишь бы сын был при деле). Витя был добрым, мягким и обладал талантом притягивать к себе всяких проходимцев, как шерстяной свитер притягивает кошачью шерсть.
Дверь комнаты приоткрылась, и в коридор бочком, словно краб, выполз Витя. Вид у него был виноватый. Он прижимал палец к губам.
— Мам, тш-ш-ш! Тише ты, пожалуйста.
— Что значит «тише»? — шепотом, но с угрожающей интонацией спросила Люба. — Кто там у тебя? Девчонка?
Если бы это была девчонка, Люба бы, может, и смягчилась. Внуков хотелось. Да и вообще, женская рука в Витиной комнате, похожей на берлогу медведя-геймера, не помешала бы.
— Нет, мам. Это Славик.
— Славик? — Люба напрягла память. Перед глазами всплыл образ долговязого подростка с прыщами и вечно текущим носом, который в восьмом классе подговорил Витю прогулять контрольную и пойти смотреть на стройку, где Витя благополучно порвал новые штаны. — Тот самый, который тебе петарду в капюшон засунул на выпускном?
— Ну мам, это когда было! Люди меняются. У Славика сейчас сложный период. Жизненная драма.
— Драма, говоришь? — Люба наконец сняла пальто и повесила его на вешалку, стараясь не касаться рыжих монстров на полу. — А поконкретнее? Его что, из тюрьмы выпустили?
— Типун тебе на язык! — замахал руками Витя. — Его хозяйка со съемной хаты выгнала. Стерва редкостная. Подняла плату в два раза, представляешь? Ни с того ни с сего. А у него сейчас с работой временные трудности. Кризис в отрасли.
— В какой отрасли? — уточнила Люба, проходя на кухню и начиная разбирать сумки. — Он же вроде курьером работал? Или кальянщиком?
— Он себя ищет! Он сейчас в IT пытается войти. Курсы проходит. Бесплатные, правда, но перспективные. Короче, мам, ему жить негде. Вообще. На улице мороз, март месяц, но минус десять. Не выгонишь же человека?
Люба достала пачку масла и строго посмотрела на сына. Витя переминался с ноги на ногу, теребя край футболки с надписью «Star Wars».
— Витя, у нас двушка. Смежная. Слышимость такая, что я знаю, когда соседка сверху чихает. Где он спать будет? С тобой валетом?
— Да я ему раскладушку поставлю! У меня места много. Мам, ну пожалуйста. Это на пару дней. Максимум три. Пока он вариант найдет или денег перехватит.
«Пара дней». Эта фраза звучала так же обманчиво, как «я только спросить» в поликлинике или «мы вам перезвоним» после собеседования. Но материнское сердце дало сбой. Все-таки не чужой человек, друг детства. Да и на улице действительно холодно.
— Ладно, — выдохнула Люба, чувствуя, как совершает ошибку. — Три дня. Среда, четверг, в пятницу утром чтобы духу его тут не было. И кормить его я не подписывалась, у меня бюджет расписан до копейки. Сам знаешь, мне зубы делать надо.
— Конечно, мам! О чем речь! Он сам, все сам. Спасибо тебе! Ты лучшая! — Витя чмокнул мать в щеку и убежал в комнату.
Люба осталась на кухне. Настроение испортилось. Она открыла кастрюлю с рассольником. Уровень жидкости был подозрительно низким. Она точно помнила, что вчера супа было почти до краев. Теперь же там плескалось чуть больше половины.
— Так, — сказала она вслух. — Началось…
Знакомство с «обновленным» Славиком состоялось через час. Люба сидела на кухне, пила чай и пыталась читать новости в телефоне, когда дверь распахнулась и вошел ОН.
Славик за десять лет изменился. Он раздался вширь, обзавелся рыхлым пузиком и редкой бородкой, которая, видимо, должна была придавать ему солидности, но на деле выглядела так, будто он забыл побриться очагами. Одет он был в растянутые треники (похоже, Витины) и серую майку, открывающую вид на татуировку на плече — какой-то кривой дракон, похожий на червяка с крыльями.
— Доброго вечерочка, Любовь Сергеевна! — пробасил гость. Голос у него был громкий, хозяйский. — А я смотрю, вы все так же цветете и пахнете! Как роза в саду!
— Здравствуй, Слава, — сухо ответила Люба. — Чай будешь? Пустой.
— От чая не откажусь! А к чаю ничего нет? Печеньица там, пряничка? Сахарок мозгам нужен, я ж, это, обучаюсь. Интеллектуальный труд, сами понимаете.
Он без приглашения плюхнулся на ее любимый стул (тот, что у окна, с мягкой подушечкой) и по-свойски положил руки на стол. Ногти у него были с черной каймой.
Люба молча достала из шкафчика пачку самых дешевых галет «Мария».
— Угощайся.
— О, классика! — не смутился Славик. — Слушайте, а супчик у вас — бомба! Я там попробовал немного, не удержался. Как в детстве у бабушки. Наваристый, с огурчиками… М-м-м! Вы, наверное, секретный ингредиент добавляете? Любовь?
Он подмигнул и заржал, довольный собственной шуткой. Крошки от галет полетели на стол.
— Секретный ингредиент — это перловка по сорок рублей за пачку и мое терпение, — отрезала Люба. — Слава, давай сразу оговорим правила. Ты здесь гость. Временный. Три дня. Полотенце я тебе дам, но стираешь свои вещи сам. Продукты покупаешь сам. Витя сказал, у тебя с деньгами туго, но на хлеб и доширак, надеюсь, найдешь?
Славик сделал серьезное лицо, скорбно сдвинув брови.
— Любовь Сергеевна, обижаете. Я ж не нахлебник какой. Сейчас вот транш придет от одного заказчика… Я там сайт делал, фриланс, знаете ли. Деньги в пути. Банковские переводы — дело такое, бюрократия. Как только капнет — сразу поляну накрою! Шампанское, ананасы, все дела!
— Ананасов не надо. Купи картошки и мяса.
Первая ночь прошла относительно спокойно, если не считать того, что Славик храпел так, что вибрировали стены. Люба ворочалась, накрывала голову подушкой и думала о том, что звукоизоляция в советских домах — это миф.
На следующий день (среда) Люба пришла с работы и обнаружила, что в ванной случился потоп. На полу были лужи, коврик хлюпал. Зеркало было заляпано белыми брызгами зубной пасты. На полочке, где стояли ее кремы («Черный жемчуг», купленный со скидкой, и пара флаконов подороже, подаренных на 8 Марта), теперь царил хаос. Среди баночек возвышался баллон дешевой пены для бритья и станок с забитыми щетиной лезвиями.
— Витя! — гаркнула она.
Вышел Витя. Один.
— Мам, чего кричишь?
— Кто мылся? Слон? Почему вода на полу? Почему мои кремы переставлены? У меня система!
— Ну Славик душ принимал… Он просто крупный, неловкий немного. Мам, не придирайся. Я вытру.
— А где сам «крупный и неловкий»?
— Ушел. На собеседование вроде. Или в библиотеку, там вай-фай бесплатный, ему курсы качать надо.
Люба успокоилась. «Ну, слава богу, шевелится парень. Ищет работу».
Вечером, когда Люба жарила котлеты (фарш крутила сама, свинина плюс говядина, лук, чесночок, хлебушек в молоке), явился Славик. От него пахло пивом и дешевыми сигаретами.
— О-о-о! Ароматы Франции! — провозгласил он, разуваясь и снова перегораживая проход ботинками. — Теть Люб, я голодный как волк! Весь день на ногах, беготня, переговоры…
— Успешно? — спросила Люба, переворачивая котлету.
— В процессе! Потенциал есть, рынок изучаю. Там такие перспективы открываются — закачаешься. Крипта, блокчейн, метавселенные! — он сыпал модными словами, смысла которых, похоже, сам не понимал.
Он прошел на кухню, сел и выжидательно уставился на сковородку.
Люба вздохнула. Не кормить человека, который смотрит на еду глазами побитой собаки, она не могла. Это было против ее природы.
— Мой руки. Садись.
Славик съел пять котлет. Пять! С горкой макарон. И еще половину батона, макая его в масло на сковородке. Люба смотрела на это гастрономическое уничтожение с ужасом. Это был ее ужин и обед на завтра. И, возможно, ужин Вити.
— Спасибо, хозяюшка! — Славик откинулся на спинку стула и похлопал себя по животу. — Золотые руки у вас. Вам бы ресторан открыть. «У Любаши». Я бы там управляющим пошел. Раскрутили бы точку!
— Слава, — тихо сказала Люба. — Завтра четверг. Послезавтра пятница. Ты помнишь?
— Да помню я, помню! Что вы все время о времени? Счастливые часов не наблюдают! — он заржал и пошел в комнату.
Из-за двери донеслось:
— Витек, врубай танки! Я сейчас взводом командовать буду!…
Пятница наступила. Утром Люба, собираясь на работу, обнаружила Славика спящим на раскладушке посреди комнаты сына. Он спал сладко, пуская слюну на подушку (на Любину запасную пуховую подушку в наволочке с ромашками!). Вещей собранных видно не было.
Она разбудила Витю.
— Витя, сегодня пятница. Он уезжает?
Витя потер заспанные глаза.
— Мам… тут такое дело. У него вариант с квартирой сорвался. Там риелтор кинул. И деньги задерживают. Давай до понедельника? Ну пожалуйста! Выходные перекантуется, а в понедельник с новыми силами. Мы в выходные даже на дачу можем съездить, снег почистить, если хочешь. Поможем!
Люба опаздывала. Ей было не до споров.
— До понедельника, Витя. Это крайний срок. И пусть купит продуктов! Я не могу кормить троглодита!
Выходные превратились в ад.
В субботу Люба проснулась в восемь утра от того, что на кухне кто-то гремел посудой. Она накинула халат и вышла.
Славик стоял у плиты в одних трусах (семейных, в горошек) и жарил яичницу. Из десяти яиц. Последних.
— Доброе утро! — радостно поприветствовал он ее, не смущаясь своего вида. — А я вот завтрак решил забацать. Омлет «Холостяцкий». Будете?
— Ты надел бы хоть штаны, — поморщилась Люба. — И это были последние яйца. Я хотела шарлотку испечь.
— Да ладно вам, теть Люб! Шарлотка — это углеводы, вредно для фигуры. А яйца — белок! Сила!
Весь день Славик и Витя просидели за компьютером. Они орали, смеялись, стучали по клавишам. Люба пыталась убраться, но пылесосить в комнате, где идет «важный бой», ей не давали.
— Мам, ну пять минут! Сейчас базу захватим!
К вечеру субботы Люба заметила, что исчезла палка колбасы, купленная «на всякий случай», и банка шпрот.
— Слава, ты купил что-нибудь? — спросила она.
— Теть Люб, я ж говорил — карта заблокирована пока. Технический сбой. В понедельник разберусь. Я все верну, честное пионерское! В двойном размере! Две палки колбасы принесу! Самой дорогой!
В воскресенье Люба ушла к подруге, Гале. Сидя на Галиной кухне, она жаловалась:
— Понимаешь, Галя, он как паразит. Он всасывается. Он везде. Его носки на батарее, его запах в туалете, его голос в телевизоре. Он переключает мои каналы! Я прихожу, хочу «Великолепный век» смотреть, а там футбол или какие-то гонки на выживание. И Витя… Витя превращается в его тень. Они ржут как кони над какой-то ерундой.
— Гони его в шею, — советовала Галя, подливая наливку. — Эти приживалы, они чуют слабину. Скажи: пошел вон. С полицией.
— Да как с полицией… Друг же. Витя обидится. Скажет, мать зверь.
— А так ты не зверь, ты жертва. Овца, которую стригут. И жрут.
Домой Люба вернулась решительная. Но дома ее ждал сюрприз.
В прихожей пахло чем-то странным. Сладковатым и дымным. В квартире было темно, горел только свет в ванной и мерцал монитор в комнате.
— Витя? Слава?
Они сидели на кухне. На столе стояла бутылка водки (самой дешевой), банка соленых огурцов (Любиных, закрутка 2024 года!) и пепельница, полная окурков. Курили прямо на кухне! При том, что Люба категорически запрещала курить в квартире.
— Вы что творите?! — задохнулась она. — Я же просила! На лестницу!
Славик поднял мутные глаза.
— Теть Люб… ну холодно там. Сквозняки. Простудимся — лечить нас придется. Вам же дороже выйдет.
— Вон, — прошептала Люба. — Оба. Вон отсюда курить. И чтобы я запаха не слышала!
— Мам, успокойся, — вяло сказал Витя. Язык у него заплетался. — Мы отмечаем. Славику идею подали. Бизнес-план.
— Какой еще план?…
Понедельник прошел. Вторник прошел. Среда. Прошла неделя с момента вторжения. Славик не уезжал. Он стал частью интерьера, как старый шкаф, который жалко выкинуть, но который занимает кучу места.
Люба заметила, что начала задерживаться на работе. Ей не хотелось идти домой. Не хотелось видеть эти ботинки, слышать этот голос, считать исчезающие котлеты.
Финансовая брешь росла. Коммуналка за прошлый месяц пришла с пугающими цифрами за воду и свет. Продукты исчезали с космической скоростью. Люба посчитала: за неделю Славик сожрал примерно на пять тысяч рублей. Это были ее деньги на новые сапоги.
В четверг вечером (десятый день оккупации) Люба пришла домой и застала идиллическую картину. Витя и Славик сидели за кухонным столом, на котором были разложены какие-то бумаги. Славик был трезв, причесан и даже, кажется, помылся. Вид у него был торжественный.
— Мама, присядь, — сказал Витя. — У нас серьезный разговор.
Люба села, не снимая пальто. Сердце екнуло. «Неужели съезжает?»
— Любовь Сергеевна, — начал Славик, сложив руки замком, как депутат. — Я бесконечно благодарен вам за приют. Вы святая женщина. Но пора двигаться дальше.
«Слава богу!» — подумала Люба.
— Мы с Витьком разработали стратегию. Я нашел инвесторов. Почти нашел. Но есть нюанс. Бюрократический затык. Для того чтобы оформить ИП, открыть счет и получить грант от государства на развитие малого бизнеса (мы решили заняться перепродажей винтажной электроники, тема — огонь!), мне нужна местная регистрация.
Люба замерла.
— Регистрация?
— Да, — подхватил Витя. — Мам, прописка. У Славика прописка в области, в деревне Нижние Котлы. Там налоговая не работает с такими грантами. А здесь, в Питере, — пожалуйста.
— И что вы предлагаете? — голос Любы стал тихим и ровным.
— Ну… — Витя замялся. — Временно. На годик. Или на три. Просто штамп в паспорте. Мам, это ни на что не влияет! Я читал в интернете. Собственник ты, ты в любой момент можешь выписать. Коммуналка вырастет на копейки, мы компенсируем! Зато Славик поднимется, человеком станет, фирму откроем. Я там буду партнером. Заживем! Тебе шубу купим!
Славик кивал, преданно глядя ей в глаза.
— Любовь Сергеевна, это чистая формальность. Вы же видите, я парень серьезный, целеустремленный. Мне просто нужен старт. Трамплин!
Люба смотрела на них. На своего сына, взрослого лба, который верил в сказки про гранты и винтажную электронику. И на этого приживалу, который за десять дней превратил ее уютную квартиру в общагу, сожрал ее запасы, лишил ее покоя, а теперь хотел еще и прописку.
В ее голове что-то щелкнуло. Как будто перегорел предохранитель, отвечающий за терпение, интеллигентность и материнскую жертвенность.
Она медленно встала. Подошла к окну. Посмотрела на серый двор.
— Шубу, говоришь? — переспросила она.
— Норковую! — пообещал Славик. — В пол!
Люба развернулась.
— Значит так, стартаперы. Слушайте мой бизнес-план. Он короткий, но эффективный.
Она подошла к Славику и нависла над ним.
— Ты, «серьезный парень». Ты живешь у меня десять дней. Ты не купил ни крошки хлеба. Ты ни разу не вымыл за собой тарелку. Ты куришь на моей кухне. Ты моешься моим шампунем. И теперь ты хочешь прописку?
— Теть Люб, ну чего вы начинаете… Это же инвестиция!
— Инвестиция, — усмехнулась Люба. — Я тебе сейчас сделаю инвестицию. Витя, тащи чемодан.
— Какой чемодан? — не понял сын.
— Тот самый, с которым мы в Анапу ездили в 2010-м. Большой, на колесиках.
— Зачем? Мам, мы же договорились…
— Ни о чем мы не договаривались. Слава, вставай. Собирай свои манатки. У тебя пять минут. Время пошло.
— Вы меня выгоняете? — Славик перестал улыбаться. В его глазах появилась злость. — На ночь глядя? У меня прав нет? Я, между прочим, свидетель! Я могу сказать, что вы мне сдавали комнату нелегально, налоги не платили!
Ах вот как. Шантаж.
Люба рассмеялась. Смех был недобрым.
— Сдавала? Тебе? Да у тебя в кармане вошь на аркане, чем бы ты платил? Фантиками от конфет? Давай, звони в налоговую, звони в полицию. Пусть приезжают. А я им расскажу, как ты у меня деньги из кошелька таскал.
Это был блеф, но Славик дернулся.
— Я не таскал!
— А кто докажет? Пропали пять тысяч. Лежали на трюмо. Ты был в квартире. У тебя мотивация, «кризис в отрасли».
— Мам, ты чего несешь? — испугался Витя. — Какие пять тысяч?
— Витя, заткнись, — спокойно сказала Люба. — Ты тоже собирайся.
— Я?!
— Ты. Ты же партнер. Брат. Друг. Вот и иди с другом. В Нижние Котлы. Там и прописка есть, и налоговая добрая, и воздух чистый. Будете винтажную электронику коровам продавать.
— Мам, это моя квартира! Я здесь прописан!
— Прописан. Но собственник я. И жить с вами, двумя дармоедами, я больше не буду. Я хочу приходить домой и есть свой суп. Я хочу ходить в туалет без очереди. Я хочу, чтобы мои кремы стояли на месте.
Люба пошла в коридор, распахнула входную дверь настежь. Подъездная прохлада ворвалась в квартиру.
— Выметайтесь. Оба.
— Мам, ты не имеешь права! — взвизгнул Витя.
— Я мать. Я имею право на спокойную старость. А вы имеете право на труд. Вот и идите, реализуйте его. Снимите квартиру, живите вместе, стройте бизнес. Я вам мешать не буду.
Славик понял, что дело пахнет керосином. Он вскочил и побежал в комнату. Через минуту он вылетел оттуда, распихивая по карманам зарядки и носки.
— Психическая! — шипел он. — Ведьма! Витек, валим отсюда. Она неадекватная. Мы сейчас к Лехе поедем, у него перекантуемся.
Витя стоял посреди кухни, растерянный, с бегающими глазами.
— Мам… ну ты чего… ну давай поговорим…
— Разговор окончен. Ключи на стол.
— Но мне некуда идти!
— К Лехе. К Славе. В Нижние Котлы. Взрослый мальчик, двадцать семь лет. Разберешься.
Она взяла с вешалки куртку Вити и кинула ему.
— Иди, сынок. Поживи взрослой жизнью. Узнай, почем фунт лиха и килограмм гречки. Может, тогда поймешь, что мать — это не обслуживающий персонал и не банкомат.
Витя, всхлипывая носом (совсем как в детстве), начал одеваться. Славик уже стоял на площадке, пытаясь завязать свои жуткие ботинки.
— Мы еще поднимемся! — крикнул он с лестницы. — Вы еще пожалеете! Мы на «Тесле» подъедем, вы у нас прощения просить будете!
— Жду не дождусь, — бросила Люба. — Ботинки только помой перед тем, как в «Теслу» садиться.
Она вытолкала сына за порог. Витя посмотрел на нее глазами побитого щенка.
— Мам…
— Пока, Витя. Звони по праздникам.
Дверь захлопнулась. Лязгнул замок. Потом второй. Потом цепочка.
Люба прижалась спиной к двери. Сердце колотилось как бешеное. Руки дрожали. В подъезде было тихо, потом послышался гул лифта и удаляющиеся голоса.
Она сползла по двери на пол и заплакала. Было страшно. Было жалко Витю. Было стыдно перед соседями.
Но через пять минут слезы высохли. На смену им пришло другое чувство. Невероятное, забытое чувство свободы.
Она встала, прошла на кухню. Открыла окно, выветривая запах курева. Сгребла со стола окурки, бутылку, остатки огурцов — и все это в мусорное ведро. Взяла «Доместос» и пошла в ванную. Она мыла раковину, унитаз, пол, и с каждым движением ей становилось легче. Она смывала следы чужого присутствия, возвращала себе свое пространство.
Через час квартира сияла. Люба приняла душ (горячий, долгий, с любимым гелем «Ванильное небо»). Надела чистую пижаму.
Она сварила себе кофе (на ночь, но сегодня можно). Отрезала кусок сыра, который чудом уцелел в недрах холодильника (видимо, Славик его не нашел за банкой с горчицей).
Села в кресло, включила телевизор. Шел ее сериал.
Телефон пиликнул. Сообщение от Вити: «Мам, мы у Лехи. Ты жестокая. Я не ожидал».
Люба улыбнулась и набрала ответ: «Ключи от квартиры под ковриком не ищи. Замки завтра сменю. Люблю, целую. Мама».
Она отложила телефон и откусила сыр. Боже, как вкусно. И как тихо.
Она знала, что Витя вернется. Через неделю, через месяц. Приползет без Славика, похудевший, понявший, что друзья-паразиты — это не семья. И она его пустит. Конечно, пустит. Но на других условиях.
А пока… Пока у нее был целый вечер для себя. И целая кастрюля рассольника, которую никто не сожрет ночью.
Жизнь, определенно, начинала налаживаться…
