Елена Сергеевна пила чай из фарфоровой чашки, оттопырив мизинец, и чувствовала, как у неё начинает болеть голова. Это была мигрень, вызванная эстетическим шоком.
Напротив, за старинным дубовым столом, сидело «это».
«Это» звали Таня.
— Ой, салатик прям бомба! — громко сказала Таня, отправляя в рот ложку оливье. — Вы туда яблочко терли, да? Моя мамка в деревне тоже так делает, только мы еще колбасу крошим кубиками побольше, чтоб чувтсвовалась.
Елена Сергеевна, доктор филологических наук, профессор кафедры зарубежной литературы, чуть не поперхнулась. «Мамка». «Кубиками». «Бомба».
Рядом сидел её сын, Игорек. Тонкий, бледный аспирант, специализирующийся на поэзии Серебряного века. Он смотрел на эту… Таню… влюбленными глазами.
— Мам, Таня — мастер ногтевого сервиса, — гордо представил он, когда привел её час назад. — У неё своя база клиентов!
Елена Сергеевна тогда только брови подняла. Ногтевой сервис. Пилильщица. Обслуга.
И вот теперь эта девушка с наращёнными ресницами и слишком ярким, вульгарным маникюром («Сапожник с сапогами», — поморщилась про себя профессорша) сидела в их квартире, где стены были заставлены томами Диккенса и Чехова, и рассуждала о колбасе.
— А вы, Танечка, что последнего читали? — ядовито-вежливо спросила Елена Сергеевна.
Таня простодушно улыбнулась.
— Ой, да некогда мне читать, Елена Сергеевна. Я ж с утра до ночи пилю. Спина отваливается, глаза в кучу. Вечером только в ТикТоке залипнуть сил хватает. Ну, в школе «Муму» читала. Жалостливая книжка.
Елена Сергеевна демонстративно вздохнула.
Когда гости ушли (Таня громко чмокнула Игорька в щеку в коридоре), мать устроила сыну скандал. Интеллигентный, тихий, шепотом, но страшный.
— Игорь, это мезальянс! Она тебе не ровня! О чем ты будешь с ней говорить? О кутикулах? Она же двух слов связать не может! «Мамка»! Это же деградация! Ты погубишь свои гены!
— Мама, она добрая, — слабо защищался Игорь.
— Добрая?! Это называется «простая как три копейки»! Тебе нужна женщина твоего круга. Аспирантка, музыкантша. А эта… маникюрша! Нет, пока я жива, ноги её здесь не будет.
Игорь, привыкший слушаться властную маму, поник. Он стал встречаться с Таней тайком, но домой больше не приводил.
Елена Сергеевна торжествовала. Культура победила бескультурье.
Беда пришла через полгода. Внезапно, как ночной звонок.
Инсульт.
Елену Сергеевну спасли, врачи сработали быстро. Речь вернулась, сознание ясное. Но левую сторону парализовало. Она превратилась в беспомощное тело, прикованное к кровати.
Её выписали домой с напутствием: «Уход, уход и еще раз уход. Поворачивать каждые два часа, гигиена, массаж».
Дома начался ад.
Игорь честно пытался. Первые два дня.
Он подошел к кровати, где лежала величественная когда-то Елена Сергеевна, и увидел, что памперс нужно менять.
Запах ударил в нос. Специфический, тяжелый запах болезни и немощного тела.
Игоря, тонкого ценителя Блока и Ахматовой, скрутило. Он выбежал в туалет, и его стошнило.
Он вернулся бледный, с трясущимися руками.
— Мам, я… я сейчас… я попробую…
Елена Сергеевна плакала. Слезы текли по подушке. Ей было стыдно. Стыдно перед сыном за свою физиологию, за этот запах, за то, что её интеллигентное тело вдруг стало просто куском мяса, требующим ухода.
Игорь не смог. Он просто физически не мог перешагнуть через свою брезгливость. Он сидел на кухне, обхватив голову руками. Денег на профессиональную сиделку с проживанием у них не было — профессорской пенсии и стипендии аспиранта едва хватало на лекарства.
— Я ничтожество, — шептал Игорь.
В дверь позвонили.
Игорь открыл. На пороге стояла Таня. В спортивном костюме, с большим рюкзаком.
— Чего трубку не берешь? — спросила она деловито. — Я звоню-звоню. Как мама?
— Плохо, — Игорь отвел глаза. — Тань, уходи. У нас тут… запах. И вообще.
Таня отодвинула его плечом. Сильным, уверенным движением.
— Запах у них. Тоже мне, трагедия. Где она?
Она прошла в комнату. Елена Сергеевна сжалась под одеялом, мечтая провалиться сквозь землю. Только не эта! Только не при ней!
Таня посмотрела на больную. На скомканные простыни. Втянула носом воздух.
— Так, — сказала она громко. — Игорек, марш на кухню. Поставь чайник. И не отсвечивай.
— Таня, я… — попыталась возразить Елена Сергеевна слабеющим языком.
— Молчите, Елена Сергеевна. Вам силы беречь надо. Сейчас мы наведем красоту…
Таня действовала быстро и безжалостно, как хирург. Или как опытная санитарка.
Она открыла окно. Стянула с Елены Сергеевны грязное белье.
Никакой брезгливости на её лице не было. Только сосредоточенность.
— Так, мамочка, — (Елена Сергеевна дернулась от этого слова, но промолчала), — сейчас мы повернемся. Раз-два! Оп! Ну вы у нас худенькая, пушинка прям.
Таня ловко обтирала тело влажными салфетками, обрабатывала пролежни, которые уже начали появляться. Её руки — те самые руки с «вульгарным» маникюром — оказались сильными, нежными и невероятно ловкими.
Она не читала стихов. Она говорила о простом:
— Кожа у вас сухая, крем нужен пожирнее. Я завтра принесу свой, профессиональный, для рук и тела. Он с мочевиной, хорошо увлажняет.
Она перестелила постель так ловко, что Елена Сергеевна даже не успела устать. Надела на неё чистую ночнушку. Причесала.
Через двадцать минут в комнате пахло свежестью и лавандой (Таня достала какой-то спрей из рюкзака). Елена Сергеевна лежала на высоких подушках, чистая, ухоженная.
Игорь робко заглянул в дверь.
— Можно?
— Нужно, — скомандовала Таня. — Бери ложку, корми мать. А я пока в ванной приберусь, там у вас завал стирки.
Так началась их новая жизнь.
Таня переехала к ним. Временно, как она сказала, «пока маман на ноги не встанет».
Она работала в салоне с утра до обеда, а потом летела к «своим интеллигентам».
Игорь читал маме вслух книги. Он гладил её по руке. Он вел с ней беседы о высоком. Но как только дело доходило до судна, мытья или переодевания — он звал Таню. И исчезал.
Елена Сергеевна наблюдала.
Она видела, как Таня вечером, уставшая после работы, варит суп (простой, куриный, но такой вкусный, какого Елена Сергеевна не ела сто лет). Как она безропотно стирает. Как она таскает тяжелые сумки с продуктами.
И самое главное — она видела Танино лицо, когда та мыла ей ноги.
Это было лицо не прислуги. Это было лицо человека, который делает важное дело. Милосердие. То самое, о котором писали Достоевский и Толстой, и о котором Елена Сергеевна так любила рассуждать на лекциях, но которого не оказалось в её собственном сыне.
— Тань, — как-то вечером спросила она, когда Таня делала ей массаж парализованной руки. — Тебе не противно?
Таня подняла глаза. Простые, серые, без всякой «бездны смысла».
— Чего противно-то? — удивилась она. — Вы ж человек. Живой. У меня бабушка лежала три года. Я привычная. Тело — оно и есть тело. За ним уход нужен, как за ногтями. Запустишь — беда будет. А ухожишь — и жить хочется.
Елена Сергеевна посмотрела на свои руки. Таня сделала ей маникюр. Аккуратный, бесцветный, лечебный.
— У тебя золотые руки, Таня, — тихо сказала профессор.
— Да обычные, — фыркнула Таня. — Рабочие.
Через месяц Елена Сергеевна начала вставать. Прогресс шел семимильными шагами, врачи удивлялись.
Однажды вечером они сидели на кухне. Таня жарила котлеты. Игорь что-то печатал на ноутбуке.
Елена Сергеевна, опираясь на палочку, вошла в кухню.
— Игорь, выйди, пожалуйста.
Сын испуганно посмотрел на мать, потом на Таню, и вышел.
Елена Сергеевна села за стол. Таня выключила плиту и напряглась, вытирая руки полотенцем. Она ждала, что сейчас её снова начнут отчитывать за неправильное ударение или громкий смех.
— Таня, — сказала Елена Сергеевна. Голос её был твердым, профессорским, но в глазах стояли слезы.
Она достала из кармана халата маленькую бархатную коробочку.
— Это кольцо моей прабабушки. Дореволюционное. Я берегла его для…
Она запнулась. «Для достойной невесты», хотела она сказать раньше.
— Я берегла его для дочери. У меня никогда не было дочери, Таня. Только сын. Хороший, умный, но… мужчина. А в трудный час нужна не цитата из Блока. Нужны руки. И сердце.
Она протянула коробочку Тане.
— Возьми. И прости меня, старую дуру. Я всю жизнь читала книги о благородстве, но не узнала его, когда оно вошло в мою дверь в спортивном костюме.
Таня покраснела, как помидор.
— Елена Сергеевна, вы чего… Оно ж дорогущее! Я боюсь!
— Бери, — приказала профессор. — И, Таня… свари-ка тот суп, с клецками. Как твоя мамка делает.
— С галушками? — улыбнулась Таня, и лицо её стало красивым-красивым.
— С галушками, — кивнула Елена Сергеевна. — И позови Игоря. Пусть учится картошку чистить. Интеллигенция должна быть с кулаками. И с чистой совестью.
В тот вечер они пили чай. Не из парадного сервиза, а из простых кружек. Таня громко смеялась, рассказывая про клиентку, которая попросила нарисовать ей на ногтях портрет мопса. И Елена Сергеевна — страшно сказать! — смеялась вместе с ней.
Она поняла: ровня — это не тот, кто читал те же книги. Ровня — это тот, кто не бросит тебя в трудностях. И это был самый важный урок литературы в её жизни.
