Календарь на кухне Анны застыл на одной дате — третье сентября. День, когда остановилось сердце Сергея. Прошло уже три года, но Анна так и не перевернула страницу. Листок пожелтел, уголки свернулись в трубочку от кухонного пара, цифра «3» выцвела под лучами утреннего солнца, которое нагло било в окно, не считаясь с трауром хозяйки.
Анне было тридцать два. Возраст, когда женщины расцветают, заводят детей, строят карьеру. Анна же чувствовала себя древней старухой, запертой в теле молодой женщины. Она ходила на работу, механически что-то делала, механически улыбалась, покупала хлеб и молоко. Но жила она только один день в месяц.
В первый вторник.
В этот день почтальон тетя Маша, грузная женщина с одышкой и добрыми глазами, опускала в её почтовый ящик белый конверт.
Без обратного адреса. Без марок.
На конверте было написано только её имя: «Анне Смирновой, самой любимой».
Почерк был Сергея. Крупный, размашистый, с характерным наклоном буквы «д» влево, как у школьника-хулигана. Анна знала этот почерк лучше своего. Она помнила, как он писал ей записки на холодильнике: «Купи пельменей, я голодный как волк» или «Ты красивая, даже когда спишь и пускаешь слюни».
Первое письмо пришло через месяц после похорон. Анна тогда лежала на диване, глядя в потолок, и всерьез думала о том, сколько снотворного нужно, чтобы больше никогда просто не проснуться. Звонок в дверь заставил её встать.
Тетя Маша протянула конверт и быстро ушла, пряча глаза.
Анна открыла его дрожащими руками, ожидая увидеть официальную бумагу из пенсионного фонда или банка. А увидела это:
«Привет, Анечка. Знаю, тебе сейчас больно. Так больно, что дышать трудно. Но ты дыши, ладно? Я видел сегодня, как ты плакала во сне. Не плачь. Я рядом. Я не ушел, я просто вышел в другую комнату. Помнишь, мы хотели покрасить стены в спальне в оливковый? Покрась. Тебе станет легче. Твой Сережа».
Анна закричала тогда. Она билась в истерике, сжимая письмо. Она думала, что сходит с ума. Что это галлюцинация…
Но письмо было настоящим. Бумага пахла его одеколоном — табаком и цитрусом.
С тех пор письма приходили каждый месяц. В них не было мистики, не было загробных тайн. В них была жизнь. Сергей вспоминал их поездки на дачу, смешные случаи из жизни, советовал, какие цветы посадить на балконе, напоминал, что у мамы день рождения. Он был живым в этих строчках.
Анна поверила. Отчаянно, безумно поверила в чудо. Она решила, что их любовь была настолько сильной, что пробила стену между мирами. Или, может быть, Сергей, зная о своей болезни (у него было больное сердце, но он скрывал), написал эти письма заранее? Оставил их кому-то надежному, чтобы тот отправлял их по расписанию?
Эта мысль грела её. Это была ниточка, за которую она держалась над пропастью.
Сегодня был первый вторник ноября.
Слякоть, серый дождь, стучащий по карнизу. Анна встала в шесть утра. Надела свое лучшее платье — синее, которое любил Сергей. Сварила кофе. И села у окна ждать тетю Машу.
Десять утра. Почтальона нет.
Одиннадцать. Пусто.
В двенадцать Анна не выдержала. Она накинула пальто и выбежала к почтовым ящикам.
Ящик № 35 был пуст. В нем лежала только рекламная листовка «Окна ПВХ».
Анна судорожно проверила щель — может, застряло? Нет. Пустота.
Паника накрыла её ледяной волной.
«Почему? Что случилось? Он перестал меня видеть? Связь оборвалась? Или тот, кто отправлял письма, забыл? Заболел? Умер?»
Анна побежала на почту.
— Тетя Маша! Мария Ивановна!
Почтальонша сортировала газеты. Увидев бледную, трясущуюся Анну, она вздохнула и опустила глаза.
— Нету письма, Анечка. Не было сегодня.
— Как не было?! Вы проверяли? Может, в другой сумке?
— Нету, — отрезала тетя Маша. — Иди домой, дочка. Может, завтра будет.
Анна брела домой под дождем, не чувствуя холода. Мир вокруг рушился. Ниточка оборвалась. Сергей замолчал. Это было как вторая смерть. Еще более страшная, потому что теперь умирала надежда.
Она вошла в свой подъезд. Лифт не работал. Анна поплелась по лестнице на свой этаж.
На площадке второго этажа она остановилась, чтобы перевести дыхание.
Дверь квартиры № 29 приоткрылась…
Там жила Валентина Петровна. Свекровь.
Отношения у них были не просто плохими — их не было. Это была холодная война. Валентина Петровна, властная женщина с поджатыми губами и стальным взглядом, ненавидела Анну с первого дня.
«Ты ему не пара, — говорила она на свадьбе, громко, чтобы все слышали. — Ты пустышка. Ты моего мальчика со свету сживешь».
Когда Сергей умер, свекровь на похоронах не проронила ни слезинки. Она стояла как каменное изваяние и смотрела на Анну с такой ненавистью, будто та лично всадила нож в сердце её сына.
После похорон они не общались. Валентина Петровна заперлась в своей квартире, Анна — в своей (они жили в одном доме, но не общались).
Анна хотела прошмыгнуть мимо, но дверь открылась шире. Она замерла на лестнице чуть выше…
Валентина Петровна вышла на площадку.
Она сильно сдала за эти три года. Сгорбилась, похудела. Опиралась на палочку. В руках она держала мусорный пакет и… белый конверт.
Анна замерла. Вросла ногами в бетон.
Белый конверт. Без марок.
Свекровь, кряхтя, подошла к мусоропроводу, выбросила пакет. А потом… потом она подошла к почтовым ящикам, висевшим на стене в подъезде…
Она подошла к ящику, открыла его своим ключом. И достала оттуда еще один конверт. Точно такой же.
Анна не дышала. Она видела, как трясутся руки свекрови. Как она прижала конверт к груди, закрыла глаза и что-то прошептала.
А потом Валентина Петровна сунула конверт в карман своего старого, потертого пальто и начала спускаться по лестнице. Вниз. К выходу. К ящику Анны.
Анна стояла, вцепившись в перила. В голове взрывались фейерверки.
Свекровь?
Валентина Петровна несла письмо?
Но зачем? Откуда у неё письма Сергея? Неужели он оставил их ей? Своей матери, а не жене?
Или…
Страшная догадка пронзила мозг Анны.
Она тихо, как кошка, пошла следом.
Валентина Петровна шла медленно. Ей было больно. Каждый шаг давался с трудом. Она дошла. Оглянулась. Воровато, испуганно.
Достала конверт из кармана.
И опустила его в ящик № 35.
В ящик Анны…
Анна подождала, пока свекровь выйдет из подъезда.
Затем она подлетела к ящику, вырвала оттуда конверт. Разорвала его.
Знакомый листок в клеточку.
«Здравствуй, любимая. Прости, что задержался. Сегодня погода плохая, колени ноют… то есть, я хотел сказать, грустно мне. Анечка, ты не забыла заплатить за свет? Я помню, ты вечно квитанции теряешь…»
«Колени ноют».
Сергей никогда не жаловался на колени. У него болело сердце.
Колени болели у Валентины Петровны.
Артрит.
Анна перечитала письмо. Почерк был Сергея. Идеально скопированный. Но если присмотреться… вот здесь, в букве «р», дрогнула рука. Линия неровная, прерывистая. Как у старого человека.
Все встало на свои места.
Не было никакой мистики. Не было писем с того света. Не было заранее оставленного архива.
Была старая, ненавидящая её женщина, которая три года сидела вечерами под лампой и выводила чужим почерком слова любви.
Ярость, горячая, ослепляющая, ударила в голову.
Это было предательство. Это было издевательство. Самое изощренное, какое только можно придумать. Свекровь играла с ней, как кошка с мышью. Давала надежду, чтобы потом смотреть, как Анна мучается? Или она хотела контролировать её жизнь даже после смерти сына? «Заплати за свет», «купи пальто» — это же её команды! Она управляла Анной через эти письма!
Валентина Петровна еще не успела зайти домой.
— Стой! — закричала Анна. Голос сорвался на визг.
Свекровь остановилась. Медленно обернулась.
Под светом лампы её лицо казалось серым, как мокрая газета.
— Ты! Ведьма!
Анна подбежала к ней, размахивая письмом.
— Что это?! Что это такое, я тебя спрашиваю?!
Валентина Петровна посмотрела на письмо в руке невестки. Потом на её искаженное злобой лицо. Взгляд старухи не дрогнул. Она лишь крепче сжала рукоятку трости.
— Письмо, — спокойно сказала она. — От Сережи.
— Не ври мне! — Анна схватила свекровь за лацканы и тряхнула. — Я видела! Я видела, как ты его положила! Это ты писала! Ты!
— Руки убери, — тихо, но властно сказала Валентина Петровна.
Анна отпрянула, словно обожглась.
— Зачем? — прошептала она. — Зачем ты это делала? Ты же ненавидишь меня. Ты хотела поиздеваться? Хотела свести меня с ума? Ты знаешь, как я жила эти три года? Я каждым письмом дышала! А это… это подделка! Фальшивка!
Валентина Петровна молчала. Дождь стекал по её морщинам.
— Отвечай! — крикнула Анна. — Ты смеялась надо мной, да? Сидела у себя в берлоге и хихикала: «Смотри, как дурочка радуется, как бежит на почту»?
— Дура ты, Анька, — вдруг сказала свекровь. Без злости. С какой-то бесконечной, смертельной усталостью. — Какая же ты дура.
Она развернулась и пошла к своему подъезду.
— Я не договорила! — Анна бросилась за ней. — Мы сейчас пойдем к тебе! Я хочу видеть! Я хочу видеть черновики! Я хочу знать все!
Она практически втолкнула старуху в квартиру.
Квартира Валентины Петровны пахла корвалолом, старостью и пылью. Здесь ничего не изменилось за столько лет. Те же ковры, тот же сервант с хрусталем.
На столе в гостиной горела настольная лампа.
Там лежали очки, ручка и стопка тетрадных листов.
Анна подлетела к столу.
Это были черновики.
Десятки листков. На некоторых почерк был кривой, старческий. На других — попытки скопировать стиль Сергея. Буква «д» с наклоном. Завитушки.
«Здравствуй, любимая…» — зачеркнуто.
«Привет, малыш…» — зачеркнуто.
«Анечка, девочка моя…» — обведено кружком.
Анна взяла один листок.
«Сегодня у меня сильно болят руки. Не могу писать ровно. Прости, сынок, что порчу твой почерк. Но я должна. Она ждет».
Это было написано не Анне. Это был разговор с мертвым сыном.
Анна медленно опустила листок. Обернулась.
Валентина Петровна сидела в кресле, сняв мокрый платок. Её седые волосы прилипли к черепу. Она тяжело дышала, прижав руку к груди.
— Ну что? — спросила свекровь. — Довольна? Разоблачила старую каргу? Медаль тебе дать?
— Почему? — голос Анны дрожал. — Просто скажи — почему?
— Потому что он просил, — глухо сказала Валентина Петровна.
— Что?
— В реанимации. Когда ты в коридоре выла, а меня пустили на пять минут. Он уже говорить почти не мог. Маску снял и шепчет: «Мама, пообещай. Аня слабая. Она без меня наложит на себя руки. Она жить не будет. Придумай что-нибудь. Не бросай её. Если она умрет — я тебе там не прощу».
Свекровь закрыла глаза. По её щеке скатилась слеза.
— Я обещала. Я вышла оттуда, а ты сидишь на полу, глаза пустые, стеклянные. И я поняла — он прав. Ты бы не выжила. Ты же как плющ, тебе опора нужна. А опора рухнула.
Она кивнула на стопку бумаг.
— Я сначала думала — буду просто помогать. Денег дам. А ты гордая, не взяла бы. Да и мы с тобой… как кошка с собакой. И тогда я придумала письма. Я знала, что ты поверишь. Ты же романтичная дурочка. Веришь в вечную любовь, в знаки.
— Ты училась писать как он?
— Полгода тренировалась. Его старые конспекты из института подняла. Армейские письма. Я каждое слово выверяла. Про Рязань, про цветы… Я же все это знала. Он мне рассказывал. Вы думали, он маме ничего не говорит? Он все мне рассказывал. Как он тебя любит. Какое ты пальто хочешь. Что у тебя герань засохла.
Анна села на диван. Ноги не держали.
— Ты писала мне… чтобы я жила?
— Чтобы ты не сдохла, Анька. И не взяла грех на душу. Я сына спасала, не тебя. Его душу. Он бы там мучился, если бы ты с собой что-то сделала.
Валентина Петровна усмехнулась горько.
— Я тебя ненавижу, Аня. Честно скажу. Ты у меня сына забрала. Времени на меня у него не было, все «Аня, Аня». Но ради него… я готова была хоть кровью писать. У меня артрит, пальцы не гнутся. Я каждый вторник таблетками закидываюсь, чтобы ручку удержать. А ты… «подделка», «издевательство»…
Она замолчала. В комнате повисла тишина, тяжелая, как могильная плита.
Анна смотрела на эту женщину. На врага. На злую свекровь, которая три года, превозмогая боль и ненависть, дарила ей жизнь. Капля за каплей. Строчка за строчкой.
Она писала о любви, которой у неё самой к невестке не было. Она стала проводником любви сына.
Анна встала. Подошла к столу.
Взяла последнее письмо. То самое, которое вытащила из ящика.
«…Анечка, ты не забыла заплатить за свет? Я помню, ты вечно квитанции теряешь…»
— Это правда, — прошептала Анна. — Я забыла. Второй месяц не плачу.
Она посмотрела на свекровь.
— А про колени… ты написала случайно?
— Устала я, — махнула рукой Валентина Петровна. — Вчера так крутило на погоду… Вот и сорвалась. Думала, ты не заметишь. Ты же слепая от своего горя.
— Я заметила.
— Ну вот и молодец. Разоблачила. Теперь можешь идти. Больше писем не будет. Руки не держат. Да и хватит с тебя. Три года прошло. Пора самой ходить учиться, без костылей.
Анна молчала минуту. Потом пошла на кухню.
— Ты куда? — насторожилась свекровь.
— Чай ставить. Ты промокла. И я промокла. И лекарство тебе надо. У тебя губы синие.
— Не надо мне твоего чая! Уходи!
— Не уйду, — Анна включила газ. — Сережа просил тебя не бросать.
— Он меня просил тебя не бросать! А про меня он не говорил!
— Говорил, — соврала Анна. Или не соврала? — В письмах. Постоянно. «Зайди к маме, у нее давление». «Купи маме фруктов». Это же ты писала?
— Я…
— Значит, это его воля. Ты сама её написала.
Анна вернулась в комнату с чашкой воды и таблеткой.
— Пей.
Свекровь посмотрела на неё исподлобья. Но таблетку взяла.
— Вредная ты, Анька. Вся в меня.
— В тебя? — Анна усмехнулась сквозь слезы. — Я думала, я в свою маму.
— В меня. Характер такой же дрянной. Упертый. Сережка таких и любил. Сильных.
— Я не сильная, Валентина Петровна. Я слабая.
— Была слабая. А сейчас… вон, как на меня орала. Глотка луженая. Живая.
Валентина Петровна откинулась на спинку кресла и закрыла глаза.
— Все, иди. Устала я. Видеть тебя не могу.
— Я завтра приду, — сказала Анна. — Полы помою. У тебя пыль. Сережа не любил пыль.
— Не приходи.
— Приду. И квитанции за свет принесу. Вместе оплатим.
Анна пошла к двери. У выхода она обернулась.
Старая женщина сидела под лампой, маленькая, одинокая, окруженная исписанными листками бумаги. Она была памятником любви. Любви матери, которая способна переступить через ненависть ради покоя своего ребенка.
— Спасибо, мама, — тихо сказала Анна.
Валентина Петровна не ответила. Только плечи её дрогнули.
Анна вышла в дождливый вечер.
В почтовом ящике было пусто. Писем больше не будет.
Но Анна знала: теперь у неё есть что-то большее, чем письма. У неё есть долг. И есть человек, с которым можно разделить память. Человек, который любил Сергея так же сильно, как она.
И, может быть, впервые за три года Анна почувствовала, что она действительно жива…
