Лена стояла у раковины, ожесточенно намыливая тарелку с нарисованным гусем. Гусь смотрел на мир с тем же выражением, что и Лена последние полчаса: с недоумением и легкой паникой. Вода шумела, заглушая бурчание старого холодильника «Саратов», который давно просился на покой, но Лена держала его из чистого упрямства и отсутствия лишних тридцати тысяч.
За спиной, за кухонным столом, покрытым клеенкой в жизнерадостный лимончик, сидел Толя. Анатолий Борисович. Её законный супруг, с которым они вместе съели не один пуд соли и, кажется, пару килограммов соды от изжоги. Толя ковырял вилкой в котлете. Котлеты сегодня удались — пышные, с чесночком и размоченным в молоке батоном, но аппетита у мужа явно не наблюдалось. Он был бледен, помят и напоминал школьника, принесшего в дневнике двойку по пению.
— Ну, говори уже, — не выдержала Лена, выключая воду. — Чего ты эту несчастную котлету мучаешь, как инквизиция еретика?
Толя вздохнул так тяжко, что с подоконника едва не упал фикус.
— Мама звонила, — начал он, не поднимая глаз. — Валентина Семеновна.
— Я догадалась, что не папа Римский, — Лена вытерла руки вафельным полотенцем. — У папы Римского к нам обычно претензий нет, мы католичество не принимали. А у твоей мамы голос был такой, будто мы фамильное серебро в ломбард снесли. Что случилось? Опять давление? Или соседи сверху слишком громко дышат?
— Нет. Тут дело серьезнее, Ленусь. Тут вопрос… финансовый.
Лена напряглась. Финансовые вопросы с Валентиной Семеновной всегда напоминали игру в наперстки на вокзале в девяностые: следишь во все глаза, а в итоге стоишь без штанов и чувствуешь себя глубоко обманутым человеком.
— И сколько? — сухо спросила она. — Если на лекарства, то у нас отложено на зуб мне. Но если надо, то…
— Двести тысяч, — выпалил Толя и зажмурился.
Лена села на табуретку. Табуретка скрипнула, выражая солидарность с хозяйкой.
— Сколько?! Толя, она что, решила купить себе место на кладбище рядом с каким-нибудь народным артистом? Или это взнос за полет на Марс?
— Нет, — Толя наконец посмотрел на жену глазами побитого спаниеля. — Это долг. Она сказала, что мы должны ей эти деньги вернуть. Срочно. Ей нужно балкон застеклить и утеплить, чтобы зимой там рассаду держать.
— А какой долг твоя мать с меня требует отдать? Я у нее ни рубля не взяла, — смотрела на мужа Лена, чувствуя, как внутри закипает праведный гнев, по силе равный давлению пара в скороварке. — Мы ей продукты возим каждую субботу. Мы ей оплачиваем коммуналку уже три года. Толя, ты что, втайне от меня брал у нее деньги на лотерейные билеты?
— Не брал я! — взвился муж. — Она посчитала… Ну, в общем, она пересчитала наше проживание у неё в девяносто восьмом году.
На кухне повисла тишина. Такая плотная, что её можно было резать ножом для хлеба. Лена моргнула. Раз, другой.
— В девяносто восьмом? — переспросила она шепотом. — Это когда дефолт был? Когда мы, молодые специалисты, полгода жили в её «двушке», пока нашу коммуналку расселяли?
— Ну да. Она сказала, что подняла записи. Мы тогда жили, пользовались водой, газом, амортизировали мебель… Она всё перевела по курсу, добавила инфляцию, какой-то коэффициент упущенной выгоды — мол, могла бы пустить квартирантов, а пустила нас… Короче, набежало двести тысяч. И это она еще, говорит, по-родственному, без пени.
Лена встала, подошла к окну. За окном серый питерский вечер укутывал спальный район. В доме напротив горели окна, там люди, наверное, просто ужинали, смотрели сериалы и не подозревали, что их свекрови в этот момент могут калькулировать износ линолеума двадцатипятилетней давности.
— Толя, — сказала Лена очень спокойно. — Ты сейчас серьезно? Или это у тебя юмор такой специфический, после заводской столовой?
— Лен, ну она старый человек. Она обижается. Говорит: «Я их приютила, куском хлеба делилась, а они теперь жируют, машину купили, а мать на сквозняке мерзнет».
— Жируют? — Лена хмыкнула. — Наш «Логан» 2015 года — это, конечно, признак олигархии. Рокфеллеры плачут от зависти. А то, что мы в том девяносто восьмом году ей ремонт на кухне сделали, обои клеили, пока у меня токсикоз был, а ты плитку клал ночами — это она не посчитала? А то, что мы продукты покупали тогда на всех, потому что её пенсию задерживали?
— Она говорит, что это была наша плата за постой. А теперь — перерасчет. Индексация.
Анатолий виновато ковырнул котлету. Ему самому было тошно. Он был обычный мужик, звезд с неба не хватал, работал на складе, любил рыбалку и тишину. Но между молотом (женой) и наковальней (матерью) его расплющивало регулярно, как тот кусок металла под прессом.
— Значит так, — Лена решительно сдернула с крючка фартук. — Завтра суббота. Мы едем к Валентине Семеновне. И я сама с ней поговорю про экономику, индексацию и мировые финансовые кризисы. А ты ешь. Котлеты остыли.
Квартира Валентины Семеновны пахла пылью, старыми книгами и настойкой пустырника. Этот запах Лена узнала бы из тысячи. В прихожей их встретила хозяйка — сухонькая, прямая, как жердь, в вязаной кофте и с выражением лица английской королевы, которой подали несвежий пудинг.
— Явились, — вместо «здравствуйте» сказала свекровь. — Разувайтесь. Тапочки свои берите, гостевые я постирала, сохнут. Воду в ванной зря не лить, счетчики крутятся, как бешеные.
Они прошли в комнату. На круглом столе, накрытом кружевной скатертью, лежала толстая тетрадь в клеточку и калькулятор — огромный, с большими кнопками, какими обычно пользуются продавцы на рынке.
— Чай пить будем? — спросила Валентина Семеновна тоном, не предполагающим согласия. — Или сразу к делу? Я вижу, Елена, ты настроена воинственно. Губы поджала, брови насупила.
— К делу, Валентина Семеновна, — Лена села на диван, стараясь не задеть коллекцию фарфоровых пастушек на полке. — Толя передал мне ваши… требования.
— Не требования, а справедливый расчет, — поправила свекровь, надевая очки на кончик носа. — Вот, смотри.
Она открыла тетрадь. Почерк у Валентины Семеновны был каллиграфический, учительский (сорок лет преподавания географии не прошли даром).
— Август девяносто восьмого, — начала она читать, водя пальцем по строчкам. — Заселение двух персон. Потребление электроэнергии возросло втрое. Елена тогда любила феном волосы сушить, а Анатолий телевизор смотрел до ночи. Плюс вода. Плюс амортизация дивана «Малютка», который после вас пришлось перетягивать. Плюс моральный ущерб от шума.
— От какого шума? — опешила Лена. — Мы приходили и падали спать. Мы работали на двух работах!
— Молодое дело нехитрое, — поджала губы свекровь. — Скрипели. Я всё слышала. У меня сон чуткий. В общем, вот итоговая сумма по курсу доллара на тот момент, переведенная в нынешний эквивалент, плюс процент за пользование чужими средствами согласно ставке Центробанка. Двести двенадцать тысяч рублей. Двенадцать я вам прощаю, как родным. Двести — на бочку. Мне балкон делать надо, мастера уже замеры сняли.
Лена посмотрела на мужа. Толя изучал узор на ковре, словно там была зашифрована карта спасения.
— Валентина Семеновна, — начала Лена вкрадчиво. — А вы не забыли, что в том же девяносто восьмом мы вам привезли три мешка картошки от моих родителей? И десять банок тушенки?
— Картошка — это расходный материал, — отмахнулась свекровь. — Съели и забыли. А метры квадратные — это капитал. Недвижимость. Вы пользовались моим активом.
Лена глубоко вздохнула. Внутри неё боролись воспитание и желание напомнить «маме», кто именно оплатил ей операцию на глазах пять лет назад. Но попрекать здоровьем — это низко. Лена решила бить врага его же оружием.
— Хорошо, — сказала она и полезла в сумочку. — Я знала, что у нас будет предметный разговор. Поэтому подготовилась. Толя, дай ручку.
Она вырвала листок из блокнота и положила его поверх тетради свекрови.
— Давайте считать. 2005 год. Вы жили у нас на даче три летних месяца. Помните?
— Ну жила. Я за внучкой приглядывала!
— Внучке тогда было шестнадцать, она сама за кем хочешь могла приглядеть. Вы жили, дышали свежим воздухом, пользовались баней. Аренда дачи в нашем районе тогда стоила… — Лена сделала вид, что считает в уме. — Дорого стоила. Но это ладно. Идем дальше. Услуги социального работника и курьера.
— Какого еще курьера? — насторожилась Валентина Семеновна.
— Доставка продуктов на дом. Еженедельно. В течение десяти лет. Подъем на третий этаж без лифта. Тариф «Грузчик плюс водитель». Толя тратит на поездку к вам три часа времени. Час его работы, исходя из зарплаты, стоит… ну, допустим, триста рублей. Умножаем на 52 недели, на 10 лет… Ой, Валентина Семеновна, тут уже на балкон хватает. И еще на пластиковые окна останется.
Валентина Семеновна покраснела. Пятна пошли по шее.
— Ты… ты как смеешь! Я мать! Я его родила! Я ночей не спала!
— А это святое, — кивнула Лена. — Материнский труд бесценен. Но мы же сейчас не о чувствах, мы о бизнесе. Вы перевели наши отношения в плоскость «товар-деньги-товар». Вы выставили счет за проживание сына. Родного сына. Значит, вы признали, что родственные связи аннулируются, и вступают в силу рыночные.
Лена вошла в раж. Она чувствовала себя акулой с Уолл-стрит, только вместо акций у неё были аргументы про стирку штор и поклейку обоев.
— Далее, — продолжила она безжалостно. — Ремонт вашей кухни в 2010-м. Плитка, линолеум, работа мастера. Мастером был Толя, но по рыночным расценкам его труд стоит денег. Вы ему заплатили? Нет. Значит, это был наш вам кредит. С процентами за 15 лет набегает сумма, на которую можно купить небольшую студию в новостройке где-нибудь в Мурино.
Толя поднял голову. В его глазах светилось робкое восхищение пополам с ужасом. Он никогда не видел жену такой… математически точной.
Свекровь молчала. Она хватала ртом воздух, как та самая рыба, которую Толя приносил с рыбалки. Её логическая цепочка «мне все должны, потому что я старая» наткнулась на железобетонную стену «мы тоже не лыком шиты».
— Так что, Валентина Семеновна, — подытожила Лена, отодвигая листок. — Если мы сейчас проведем взаимозачет, то выяснится, что вы нам должны примерно полмиллиона. Но мы люди не мелочные. Мы готовы простить вам этот долг. В обмен на полное аннулирование вашего счета за девяносто восьмой год. Идет?
В комнате тикали старинные часы с маятником. «Бом-бом», — сказали часы.
Валентина Семеновна судорожно сжала свою тетрадку.
— Ты… ты злая, Ленка, — прошипела она. — Я всегда знала. Ушлая.
— Не ушлая, а хозяйственная, — парировала Лена. — Жизнь научила. Так что с балконом?
— Уйдите, — махнула рукой свекровь. — Давление скачет. Карвалол мне накапай, Толя. И идите. Неблагодарные.
— Лекарство в шкафчике, — Лена встала. — Пойдем, Толя. Маме надо отдохнуть и пересчитать дебет с кредитом.
Они ехали домой молча. Толя вел машину аккуратно, объезжая каждую яму, словно вез хрустальную вазу. Лена смотрела в окно на мелькающие фонари и вывески «Шаверма», «Продукты 24», «Аптека».
В животе урчало. Нервы отпустили, и организм потребовал компенсации.
— Лен, — тихо сказал Толя. — Ты это… круто её.
— А как иначе? — Лена потерла виски. — Если бы я промолчала, она бы через месяц выставила счет за то, что ты в детском саду кашу ел за её счет. Она же не со зла, Толь. Ей просто скучно. Власть свою почувствовать хочет. Старики, они как дети, только капризы дороже обходятся.
— А балкон? — спросил Толя. — Там ведь правда дует.
— Сделаем мы ей балкон, — вздохнула Лена. — Но не за двести тысяч и не «по долгу». Сами наймем бригаду, выберем материалы подешевле, но качественные. С премии моей добавим. Но денег ей на руки не дадим. А то она их опять каким-нибудь мошенникам отдаст за «чудо-прибор от всех болезней» или коту новому домик с подогревом купит.
Толя улыбнулся. Одной рукой он отпустил руль и накрыл ладонь жены. Рука у него была теплая, шершавая, родная.
— Спасибо тебе, Ленка. Я бы сам не смог. Я же мямля перед ней.
— Мямля и есть, — беззлобно согласилась Лена. — Зато мой. Куда ж я тебя дену.
Они заехали во двор. Мест для парковки, как всегда, не было, пришлось втискиваться между мусорным баком и дорогим джипом соседа.
Дома, на кухне, Лена снова включила чайник.
— Есть будешь? — спросила она.
— Буду. И котлету, и макароны. И чаю давай. Сладкого.
Лена достала банку с вареньем. Клубничное, своё. Она смотрела, как муж уплетает ужин, и думала о том, что жизнь — это тоже своего рода бухгалтерия. Ты вкладываешь терпение, заботу, иногда ругань, а на выходе получаешь… ну, вот это вот всё. Теплую спину рядом ночью, кем-то починенный кран, уверенность, что в старости будет кому подать не только стакан воды, но и калькулятор, чтобы отбиться от маразма.
— Слушай, — Толя прожевал. — А правда, что мы тогда, в 98-м, так много света нажгли?
— Ешь, горе луковое, — усмехнулась Лена. — Не нажгли, а осветили. Путь в светлое будущее.
Она подлила ему чаю. За окном начинался дождь, но на кухне было тепло. И долгов у них, по большому счету, ни перед кем не было. Кроме как друг перед другом — долг быть рядом, пока смерть или Альцгеймер не разлучат их. А с Валентиной Семеновной они как-нибудь разберутся. Главное — чек сохранять. На всякий случай.
Через неделю они действительно наняли мастера для балкона. Правда, Валентина Семеновна долго ворчала, что профиль не тот и мастера «какие-то подозрительные», но, когда всё было готово, позвонила.
— Лена, — сказала она в трубку. — Тут мастер гвоздь один лишний оставил. Я его в коробочку положила. Приедете — забери. В хозяйстве пригодится. И банку трехлитровую привезите, я огурцов засолила.
— Спасибо, Валентина Семеновна, — ответила Лена, глядя, как Толя пытается починить пульт от телевизора. — Привезем.
— И это… — голос свекрови дрогнул. — Не сердись. Старая я дура стала. Скучно мне одной.
— Да ладно, чего уж там, — Лена улыбнулась. — Мы не сердимся.
Она положила трубку и посмотрела на мужа.
— Что там? — спросил он.
— Гвоздь нам дарят. Один.
— Прибыль! — хохотнул Толя. — Ну всё, теперь заживем!
И они рассмеялись. Легко, по-простому. Как смеются люди, которые знают цену деньгам, но понимают, что есть вещи, которые никаким калькулятором не измеришь.
