Ноябрь в этом году выдался таким, будто природа решила лично оплакать каждого, кто уходил в землю. Дождь не лил, он висел в воздухе мелкой, противной взвесью, оседая на пальто, на лицах, на венках с яркими, неестественными пластиковыми розами.
Вика стояла у кромки свежевырытой м.о.г.и.л.ы и смотрела на свои ботинки. Дорогие, итальянские, купленные с премии, которой она так гордилась. Теперь они были покрыты жирной глиной. «Как и вся моя жизнь теперь», — подумала она отстраненно. Ей было двадцать восемь лет, и полчаса назад она стала сиротой наполовину.
— Держись, дочка. Теперь только мы с тобой остались…
Мама сжала её локоть так сильно, что стало больно через плотную ткань пальто. Елена Васильевна, мама Вики, плакала тихо, но демонстративно, промокая глаза кружевным платочком. Она развелась с мужем пятнадцать лет назад, но сегодня вела себя так, словно была главной вдовой на этом кладбище.
Хотя главная вдова стояла в метре от них.
Алина…
Вика скосила глаза. Алина стояла прямо, не опираясь ни на чью руку. На ней было простое черное пальто, на голове — черный платок, из-под которого выбивалась светлая прядь. Ей было тридцать два. Всего на четыре года старше Вики. И на двадцать четыре года моложе Викиного отца.
— Смотри на неё, — жарко, прямо в ухо зашептала мама. — Стоит, даже слезинки не проронила. Актриса. Конечно, зачем ей плакать? Дело сделано. Квартиру отхватила, дачу отхватила, а старик… ну, старик своё отработал.
— Мам, замолчи, пожалуйста, — процедила Вика.
— Я молчу. Я, Вика, правду говорю. Ты у меня добрая, наивная, вся в отца. А эта хищница своего не упустит. Ты хоть представляешь, что сейчас начнется? Дележка. Она тебя без штанов оставит, помяни моё слово.
Вика чувствовала, как внутри закипает глухая, темная злоба. Не на маму, нет. На ту, светленькую.
Вика помнила день, когда отец привел Алину знакомиться. Это было три года назад. Вика тогда ждала увидеть ровесницу отца, ну или хотя бы женщину «за сорок». А в квартиру вошла девчонка в джинсах, которая смущенно улыбалась и протянула Вике торт. «Мы с Сережей…» — сказала она тогда. Сережей! Вику передернуло. Отца звали Сергей Николаевич. Для этой пигалицы он был «Сережей».
Отец тогда сиял. Он помолодел, начал носить модные рубашки, записался в бассейн. Вика видела в этом старческий маразм, попытку угнаться за уходящим поездом. Она видела, как Алина смотрит на него — вроде бы с любовью, но Вика знала: так смотрят на кошелек с ножками. На московскую прописку. На стабильность.
И вот финал. Инсульт. Скорая не успела. Три года «счастья», и теперь молодая вдова получает всё, а Вика получает глину на ботинках и мамино шипение в ухо.
Когда гроб опустили, Алина подошла к краю первой. Она бросила горсть земли, задержала руку, будто хотела погладить крышку, но одернула себя. Повернулась и пошла к автобусу. Проходя мимо Вики, она остановилась.
— Вика… — голос у неё был низкий, севший. — Поминки в кафе «Память», как договаривались. Ты поедешь с нами в автобусе или на своей машине?
Вика посмотрела на неё сверху вниз (каблуки позволяли).
— Я поеду на своей. И маму заберу. Не хочу толкаться.
Алина кивнула, проглотив хамство.
— Хорошо. Я… мне жаль, Вика. Правда жаль.
— Себя пожалей, — вдруг вмешалась мама, выступая вперед, как ледокол. — У тебя-то жизнь продолжается. Молодая, богатая теперь. Найдешь себе нового «Сережу».
Алина побледнела так, что стала сливаться с серым небом. Она ничего не ответила, просто развернулась и ушла, ссутулившись.
— Видела? — торжествующе сказала мама. — Промолчала. Значит, правда глаза колет. Поехали, дочь. Нам еще за наследство воевать. Я уже юристу звонила, хорошему, он таких вертихвосток на завтрак ест.
Квартира отца встретила тишиной. Той особенной, ватной тишиной, которая бывает только в домах, где недавно кто-то ушел…
Прошло девять дней. Поминки отгуляли, водку выпили, «хороший был мужик» сказали. Настало время прозы.
Вика пришла сюда, пока Алины не было дома — та была на работе. Вика имела право, у неё были ключи. Это был её дом детства. Трешка в сталинском доме, с высокими потолками и скрипучим паркетом. Здесь пахло отцовским табаком, старыми книгами и… ванилью. Запах Алины. Он был везде: в ванной, где стояли её баночки, в прихожей, где висело её пальто, на кухне.
Этот запах раздражал Вику до зуда. Она прошла в кабинет отца.
Ей нужно было найти документы. Мама проинструктировала: «Ищи всё. Сберкнижки, договоры, документы на дачу, ПТС на машину. Эта девка могла уже всё припрятать, но ты ищи. Мы должны знать, за что бьемся».
Вика выдвинула ящик массивного письменного стола. Отец был педантом. Папки были подписаны: «Коммуналка», «Медицина», «Машина».
Вика перебирала бумаги, чувствуя себя воровкой.
«Я не воровка, — успокаивала она себя. — Я дочь и имею право на эту квартиру. Я единственная родная кровь. А она — приживалка, которая прожила с ним всего три года».
В глубине ящика, под папкой с инструкциями к бытовой технике, лежала плотная серая папка без подписи. Вика открыла её.
Сверху лежал кредитный договор.
Вика пробежала глазами по строчкам. Сумма заставила её присвистнуть. Три миллиона рублей. Дата — два года назад.
«Зачем? — пронеслось в голове. — Машину он не менял. Ремонт они не делали. Куда?»
Она перевернула страницу. График платежей. Платежи вносились исправно, но полгода назад начались просрочки. Пени, штрафы.
А под договором лежал еще один документ. Договор залога недвижимости.
Квартира. Эта самая квартира, в которой она сейчас стояла. Она была в залоге у банка.
Вика села в отцовское кресло, чувствуя, как холодеют руки.
— Папа, ты что натворил? — прошептала она в пустоту.
Дверь в прихожей хлопнула. Вика вздрогнула.
По коридору простучали каблуки. В проеме кабинета появилась Алина. Она была в рабочем костюме, с усталым лицом, в руках — пакеты с продуктами. Увидев Вику, она не удивилась, не испугалась. Просто поставила пакеты на пол.
— Привет, — сказала она. — Я думала, ты позвонишь, прежде чем прийти.
— Я у себя дома, — огрызнулась Вика, закрывая папку рукой. — Или ты уже замки сменила?
— Замки те же, — спокойно ответила Алина. Она прошла в кабинет, села на диванчик напротив стола. — Ты нашла папку?
Вика замерла.
— Какую папку?
— Серую. Без подписи. Которую ты сейчас рукой закрываешь.
Вика медленно убрала руку.
— Ты знала?
— Знала.
— И молчала?! — Вика вскочила, кресло отъехало с грохотом. — Ты понимаешь, что это значит? Квартира в залоге! Три миллиона! Куда вы дели эти деньги? На шубы тебе? На курорты?
Алина горько усмехнулась.
— На шубы… Вика, посмотри на меня. Ты видишь на мне шубу? Или бриллианты?
— Тогда куда? — Вика трясла папкой перед её лицом. — Папа был разумным человеком. Он не мог просто так взять и просадить три миллиона! Ты его заставила? Шантажировала?
— Сядь, — голос Алины вдруг стал стальным. — Сядь и не истери. Ты хотела правду — ты её получишь. Но тебе она не понравится.
Вика, опешив от такого тона, опустилась обратно в кресло.
— Говори.
— Открой папку. Листай дальше. После договора залога. Там есть еще документы. Выписки. Переводы.
Вика дрожащими пальцами перелистнула страницы. Кредитный договор, график, залог… А дальше шли банковские ордера.
«Перевод средств на счет ООО «Вектор». Назначение платежа: Погашение задолженности по договору поручительства за гр. Смирнову В.С.»
Смирнова В.С.
Виктория Сергеевна Смирнова.
Это была она.
Вика уставилась на бумагу. Буквы плясали перед глазами. ООО «Вектор». Господи, «Вектор»…
Это было четыре года назад. Её безумный стартап. Она тогда решила открыть сеть кофеен с подругой. Взяли кредит. Подруга «кинула», сбежала с деньгами. Вика осталась одна с долгами, бандитами-коллекторами и судами.
Она тогда пришла к отцу. Плакала, умоляла помочь. Отец сказал: «Я решу».
И через неделю проблемы исчезли. Коллекторы отстали, долг был закрыт. Вика думала, что отец поднял свои старые связи, договорился, припугнул. Она никогда не спрашивала, как именно он решил вопрос. Ей было стыдно, страшно, и она предпочла забыть эту историю как страшный сон.
— Он взял кредит, — медленно проговорила Алина. — Чтобы закрыть твои долги, Вика. Три миллиона под бешеные проценты, потому что срочно нужны были наличные. Банки ему отказывали из-за возраста, поэтому он пошел в этот… полулегальный фонд под залог квартиры.
Вика молчала. Воздух в комнате стал тяжелым, бетонным.
— Мы тогда только начали жить вместе, — продолжала Алина, глядя в окно. — Он мне не говорил сначала. Я узнала случайно, когда нашла письма с угрозами. Он скрывал от тебя, чтобы ты не мучилась совестью. Он говорил: «Вика молодая, ей жить надо, а не ошибки юности расхлебывать. Я отец, я должен прикрыть».
— Почему… почему он не платил? — голос Вики дрожал.
— Он платил. Два года платил исправно. Вся его зарплата уходила туда. Мы жили на мою. Я работаю бухгалтером, зарплата неплохая, но не миллионы. Мы экономили на всем. Он продал машину, сказал тебе, что «стала барахлить», а сам просто продал, чтобы внести досрочный платеж. Не помогло. Проценты съедали всё. А потом… полгода назад его сократили. Возраст. Он не сказал тебе, правда?
Вика покачала головой. Она не знала. Она приезжала в гости, пила чай, жаловалась на начальника, а отец улыбался, подливал ей варенье и молчал о том, что они живут на макаронах, потому что все деньги уходят на её старый долг.
— Он пытался таксовать, — тихо сказала Алина. — Ночами. Сердце не выдержало. Нервы, переутомление. Вот тебе и инсульт.
Вика закрыла лицо руками. Ей казалось, что её сейчас вырвет.
Она обвиняла Алину в алчности. Мама называла её хищницей. А всё это время… эта «хищница» кормила отца, пока он расплачивался за глупость дочери.
— И что теперь? — спросила Вика глухо, не отнимая рук от лица.
— Банк подает в суд, — буднично ответила Алина. — Квартиру заберут. Аукцион, продажа за копейки. Остаток долга спишут, но жить нам будет негде. Точнее, тебе есть где — у тебя своя квартира. А мне… ну, я что-нибудь придумаю.
Вика подняла голову.
— Подожди. Ты же наследница. Половина долга твоя.
— Я знаю. Я могу отказаться от наследства. Тогда долг повиснет на тебе полностью, как и квартира, которую отберут. Но я не откажусь.
— Почему?
— Потому что я обещала Сереже, что не брошу это дело…
В этот вечер Вика не уехала. Она не могла. Ноги не несли. Она сидела на кухне, пока Алина готовила ужин. Жарила картошку. Запах жареной картошки с луком был таким домашним, таким неуместным в этой катастрофе.
— Будешь? — спросила Алина, ставя сковородку на стол.
Вика кивнула. Они ели молча, прямо со сковороды, как в детстве.
— Мама говорит, ты продала свою студию, — вдруг сказала Вика. Это была ложь, мама такого не говорила, мама вообще не знала про студию Алины. Вика просто вспомнила, что отец как-то упоминал: у Алины есть свое крошечное жилье в Подмосковье.
Алина замерла с вилкой у рта.
— Я выставила её на продажу вчера.
— Зачем?
— Чтобы выкупить долг. Если продам быстро, хватит закрыть основное тело кредита. Банк обещал отозвать иск, если мы погасим сразу большую сумму.
Вика отложила вилку.
— Ты нормальная? — спросила она грубо, но в голосе уже не было злости, только изумление. — Ты хочешь продать свое единственное жилье, чтобы спасти квартиру, которая даже не твоя? Половина — моя. Ты вложишь свои деньги в чужую недвижимость?
— Это квартира Сережи, — упрямо сказала Алина. — Он любил этот дом. Он здесь родился, он здесь хотел жить до старости. Он так боялся его потерять… Я не могу позволить, чтобы его дом ушел с молотка каким-то перекупщикам.
— Ты д.у.р.а, — выдохнула Вика. — Клиническая д.у.р.а. После всего, что я тебе наговорила… после того, как мама тебя грязью поливала… ты хочешь нас спасти?
Алина подняла на неё глаза. В них стояли слезы — впервые за всё время.
— Да при чем тут ты, Вика? И при чем тут твоя мама? Я мужа любила. Ты понимаешь это или нет? Любила! Мне плевать на квартиру, мне плевать на деньги. Мне просто больно, что его больше нет, и единственное, что я могу для него сделать сейчас — это закончить то, что он не успел. Очистить его имя. Чтобы не говорили потом: «Смирнов умер и оставил семью в долговой яме».
Вика смотрела на неё и чувствовала, как рушится стена. Та самая стена из предубеждений, ревности и высокомерия, которую она строила три года.
Перед ней сидела не хищница. Перед ней сидела женщина, которая любила её отца больше, чем сама Вика. Потому что Вика любила отца-дарителя, отца-защитника. А Алина любила отца-неудачника, отца-банкрота, больного и уставшего старика.
— Прости, — сказала Вика. Слово царапнуло горло.
Алина махнула рукой.
— Ешь картошку. Остынет.
— Я не позволю тебе продать студию, — сказала Вика твердо.
— У тебя есть лишних три миллиона?
— Нет. Но у меня есть машина. Дорогая. И у мамы есть дача.
— Мама тебя убьет за дачу.
— Пусть убивает. Это мой долг. Мой! Не папин и не твой. Я все эти годы жила и думала, что я такая крутая бизнес-леди, которая просто «оступилась», а папа разрулил. А оказывается, я жила за ваш счет. За счет твоего благополучия.
Вика встала, подошла к окну. На улице всё так же моросило.
— Завтра идем к юристу. Вместе. Будем оформлять наследство и думать, как реструктуризировать долг. Продадим мою машину, твою студию оставим на крайний случай. Квартиру не отдадим.
Алина смотрела на неё с недоверием.
— А мама?
— А маме я сама всё объясню. И про «хищницу», и про «актрису».
Объяснить маме оказалось сложнее, чем договориться с банком.
Когда Вика приехала к матери и выложила карты на стол, случился скандал. Грандиозный, с битьем посуды и сердечными каплями.
— Ты врешь! — кричала Елена Васильевна. — Это она подделала документы! Мой Сергей не мог быть таким идиотом! Это она его загнала в долги, а теперь на тебя вешает!
— Мама, там мои подписи! — орала в ответ Вика. — Там получатель денег — моя фирма! Это я, я виновата! Папа спасал меня!
— Она тебя околдовала! Приворожила, как отца! Ты продашь машину, останешься ни с чем, а она выйдет замуж и будет жить в нашей трешке!
— Мама, прекрати считать чужие деньги! — Вика ударила ладонью по столу. — Алина хотела продать своё жилье, чтобы спасти нашу квартиру. Ты слышишь? Своё!
Мама замолчала, тяжело дыша. В её картине мира мачехи не могли быть благородными. Это ломало сценарий.
— Дуры вы обе, — сказала она наконец, отворачиваясь. — Дачу не дам. Делайте что хотите.
Вика уехала. Было больно, но странно легко. Она впервые в жизни не стала искать одобрения мамы, а поступила так, как считала нужным.
Следующие три месяца превратились в ад.
Вика продала свою любимую машину. Пересела на метро. Было унизительно, непривычно, тесно. Но каждый раз, спускаясь в подземку, она вспоминала отца, который таксовал ночами с больным сердцем, и ей становилось стыдно за свои жалобы.
Алина не продала студию, но сдала её квартирантам, а сама переехала жить в маленькую комнату в отцовской трешке (Вика настояла, чтобы Алина не уходила). Деньги от аренды и Викина зарплата уходили в банк.
Они жили в одной квартире как соседки по общежитию. Очередей в ванную не было, скандалов тоже. Быт наладился сам собой. Алина готовила (она это любила), Вика закупала продукты и занималась бумажками (она была пробивной).
Они не стали подругами. Слишком много было между ними: тень отца, ревность, разница характеров. Но появилась уважительная дистанция.
Однажды вечером Вика пришла домой позже обычного. На кухне горел свет. Алина сидела над фотоальбомом.
Это был старый альбом, еще черно-белый, где Вика была маленькой, а мама и папа — молодыми и счастливыми.
Вика напряглась. Ревность кольнула: «Какое право она имеет смотреть на моё прошлое?»
Но она промолчала. Подошла, села рядом.
— Он тебя очень любил, — сказала Алина, не поднимая головы. — Он мне рассказывал про этот день. Первое сентября, первый класс. Ты тогда бант потеряла и ревела, а он купил тебе мороженое, и вы ели его прямо на улице, и у тебя вся форма была в пятнах.
Вика улыбнулась. Она помнила.
— Да. Мама тогда ругалась страшно. А папа смеялся.
— Знаешь, — Алина погладила фотографию отца. — Мне не хватает его смеха. В последние годы он мало смеялся. Всё думал, думал, считал… Я виновата. Надо было настоять, чтобы он рассказал тебе правду раньше. Может, мы бы вдвоем справились легче. Может, он был бы жив.
Вика накрыла её руку своей. Ладонь Алины была холодной и сухой.
— Не надо. Мы не знаем, как было бы. Ты продлила ему жизнь, Алина. Если бы он был один с этим долгом, он бы сгорел за полгода. Ты была рядом. Спасибо тебе.
Алина подняла глаза. Они были полны слез.
— Я так боялась тебя, Вика. Сережа говорил: «Вика кремень, Вика сильная». Я думала, ты меня сожрешь.
— Я и хотела, — честно призналась Вика. — Но я подавилась. Ты оказалась не по зубам. Слишком… настоящая.
Год спустя
Через год они сидели в той же кухне.
На столе стоял торт. Не покупной, домашний — «Наполеон», который испекла Алина.
Долг был закрыт. Полностью.
Это стоило Вике машины, отпуска и всех сбережений. Это стоило Алине нервов и работы на двух ставках. Но они справились. Квартира была чиста.
— Ну что, — сказала Вика, разливая чай. — Теперь самый главный вопрос.
Алина напряглась. Она знала, о чем речь. Раздел имущества. Квартира теперь свободна, и по закону они должны её поделить.
— Я съеду, — быстро сказала Алина. — Квартиранты съехали из студии неделю назад. Я не буду претендовать на долю, Вика. Пусть это останется тебе. Это твой дом. Я просто хотела закрыть долг.
Вика посмотрела на неё долгим взглядом.
— Ты опять начинаешь? Святая Алина?
— Нет, просто…
— Замолчи. Я поговорила с риелтором. Эта трешка огромная. Для меня одной — слишком. А для тебя твоя студия в Мытищах — это край географии, тебе до работы полтора часа.
Алина моргнула.
— И что ты предлагаешь?
— Мы продаем эту квартиру, — твердо сказала Вика. — И покупаем две. Две хорошие «однушки» или «евродвушки». В одном районе. Не в одном доме, боже упаси, ты меня достанешь своей готовкой, — Вика усмехнулась. — Но рядом. Чтобы я могла заходить на чай. И чтобы… ну, чтобы мы не терялись.
Алина молчала. Она смотрела на Вику так, словно видела восьмое чудо света.
— Ты серьезно? Ты готова разменять родительскую квартиру? Мама же тебя…
— Мама переживет. Это моё решение. И папино. Я думаю, он бы одобрил. Он всегда хотел, чтобы у каждого был свой угол, но чтобы семья была рядом.
Вика достала из сумки документ.
— Я тут набросала варианты. Посмотри. Вот этот ЖК неплохой, парк рядом. Тебе понравится гулять.
Алина взяла листок. Руки у неё дрожали.
— Вика… я не знаю, что сказать.
— Скажи «спасибо» и режь торт. Я голодная как волк.
Алина засмеялась. Впервые за год она смеялась звонко, по-девичьи.
— Спасибо, — сказала она. — Ты действительно папина дочь. Такая же упрямая.
Они продали квартиру через два месяца.
В день переезда, когда грузчики выносили последнюю мебель, Вика и Алина остались в пустой комнате. На полу валялся забытый календарь за прошлый год.
— Жалко? — спросила Алина.
— Немного, — призналась Вика. — Но стены — это просто стены. Главное мы забрали с собой.
— Что?
— Память. И совесть.
Они вышли из подъезда. Дождя не было. Светило солнце, отражаясь в лужах.
Вика посмотрела на небо.
— Ну как, пап? Мы справились?
Ей показалось, что солнечный луч стал чуть ярче.
— Справились, — ответила за него Алина. — Пошли, Вика. У нас новая жизнь начинается.
И они пошли к машине — к такси, потому что своих машин у них пока не было. Но это было неважно. Важно было то, что они больше не были врагами. Они стали странной, неправильной, лоскутной, но всё-таки семьей.
Той самой, которую так хотел сохранить для них отец…
