Виктор припарковал машину у подъезда сестры, заглушил мотор и несколько секунд просто сидел, глядя на облупленную дверь подъезда. Выходить не хотелось. В багажнике лежали три пакета с продуктами и большая упаковка памперсов «четверка». Очередная «гуманитарная помощь».
Телефон звякнул. Сообщение от жены, Лены: «Ты скоро? Мы ужинать садимся. Котлеты стынут».
Виктор быстро набрал: «Заеду к Ирке на 5 минут и домой. Начинайте без меня».
Лена ничего не ответила. И в этом молчании Виктор прочитал всё: и усталость, и раздражение, и немой вопрос «доколе?».
Сестре Ире было двадцать восемь. Три года назад она, как говорила мама, «сходила замуж». Брак продержался ровно до седьмого месяца беременности, после чего муж, «творческая личность» и непризнанный диджей, исчез в тумане, оставив Иру с животом и кредитом на свадьбу.
С тех пор в жизни Виктора появилась «вторая смена».
Он поднялся на третий этаж, привычно перешагивая через окурки на лестнице. Дверь открыла Ира — в растянутой футболке, с пучком на голове, с ребенком на бедре. Маленький Павлик, увидев дядю, радостно загудел и потянул к нему липкие ручонки.
— О, Витюша! — лицо сестры просияло. — Спаситель ты наш! Проходи, а то у нас шаром покати.
Виктор занес пакеты на кухню. Кухня встретила его горой немытой посуды и запахом подгоревшей каши.
— Ир, ну ты бы хоть посуду помыла, — не удержался он, ставя пакеты на единственный свободный стул.
— Вить, ну ты смешной! — Ира закатила глаза, усаживая Павлика в манеж. — Когда мне? Пашка сегодня весь день капризничает, зубы лезут. Я в туалет-то сходить не успеваю, какая посуда? Ты купил творожки, которые я просила?
— Купил. И мясо, и фрукты, и подгузники.
Ира тут же начала потрошить пакеты.
— О, индейка! Супер. А то у Пашки на курицу аллергия, ты же помнишь? Слушай, а йогурты почему эти? Я же просила с персиком, эти он не ест.
Внутри Виктора шевельнулось глухое раздражение.
— Ир, я брал то, что было по акции. Эти тоже нормальные, без добавок.
— Ну конечно, на племяннике можно и сэкономить, — фыркнула она, но тут же сменила тон. — Ладно, не дуйся. Спасибо, братик. Ты лучший! Кстати… тут такое дело…
Виктор напрягся. Он знал это «кстати». Оно всегда стоило денег.
— У нас стиралка потекла, — Ира сделала жалобное лицо. — Мастер приходил, сказал — подшипник полетел, ремонт пять тысяч. Или новую надо. Вить, ну как я без стиралки? С ребенком!
Виктор вздохнул.
— Ир, у меня сейчас нет лишних. Мы только ипотеку закрыли за этот месяц, плюс Лене зубы делаем.
— Ну у вас же две зарплаты! — Ира искренне удивилась. — Вы же богатые. Лена твоя начальница отдела, ты на своей фирме… Неужели пять тысяч для родной сестры не найдете? Я же отдам! С детских.
«Отдам». Это слово она говорила каждый раз. Долг уже перевалил за семьдесят тысяч, но «детские» почему-то всегда уходили на другое.
— Ира, мы не богатые. Мы просто работаем, — жестко сказал Виктор. — И у нас тоже есть расходы. Мы хотим в отпуск летом съездить, впервые за три года.
— В отпуск… — Ира горько усмехнулась. — Хорошо вам. А я тут в четырех стенах гнию. Моря не видела пять лет. Конечно, вам нужнее пузики на пляже греть, чем племяннику чистые ползунки обеспечить.
Удар ниже пояса. Классика.
— Не манипулируй, — Виктор посмотрел на часы. — Я могу дать мастера знакомого, он посмотрит, может, дешевле сделает. Денег сейчас нет. Всё.
Ира поджала губы. Глаза мгновенно наполнились слезами — этот трюк она освоила еще в детстве.
— Понятно. Сытый голодного не разумеет. Ладно, Вить, иди к своей Лене. А я буду руками стирать в ледяной воде, пока спина не отвалится. Спасибо за творожки. Те, которые Паша не ест.
Виктор вышел из квартиры с тяжелым сердцем. Он чувствовал себя последним негодяем. Хотя разумом понимал: он делает для неё больше, чем кто-либо. Их родители-пенсионеры помогали чем могли с пенсии, но основная нагрузка легла на него.
Дома его встретили уют, запах котлет и спокойная Лена.
— Ну как сходил? — спросила она, накладывая ему ужин.
— Как обычно. Стиралка сломалась. Просила денег.
Лена замерла с тарелкой в руках.
— И ты дал?
— Нет. Сказал, что нет сейчас.
— Витя, — Лена села напротив него. — Мы должны поговорить. Серьезно.
Виктор отложил вилку. Аппетит пропал.
— Я сегодня смотрела нашу выписку по карте, — Лена говорила тихо, но твердо. — За последние полгода переводы Ире и покупки для неё составили почти сто тысяч рублей. Витя, это наш отпуск. Это новые колеса для машины. Это, в конце концов, мой курс повышения квалификации, который я отложила.
— Лен, она одна с ребенком… — начал Виктор привычную мантру.
— Она не инвалид, Витя! — перебила Лена. — Ребенку три года через месяц. Садик дали полгода назад. Почему она не выходит на работу?
— Она говорит, Пашка часто болеет…
— Все дети болеют! Для этого есть больничные. Но ей удобно сидеть дома. Ей удобно быть «бедной мамочкой», которой все должны. А ты, — Лена посмотрела ему прямо в глаза, — ты поддерживаешь её инфантильность. Ты не спасаешь её, ты делаешь её беспомощной.
— И что ты предлагаешь? Бросить их?
— Нет. Перестать быть банкоматом. Витя, у нас своих детей нет пока, но мы планируем. А если я уйду в декрет? Мы потянем и нашего ребенка, и Иру с Пашей?
Виктор молчал. Он знал, что жена права. Но перед глазами стоял маленький Пашка в манеже и заплаканные глаза сестры. «Кровь не водица», — говорил отец. Как отказать родной крови?
На следующий день позвонила мама.
— Витюша, сынок, — голос мамы дрожал. — Ты что, с Ирочкой поругался?
— Мам, я не ругался. Просто не дал денег на стиралку. Нет у меня сейчас.
— Ой, сынок, как же так… Она звонила, плакала. Говорит, ты её унизил. Сказал, что она нахлебница. Витя, ну как тебе не стыдно? Она же младшенькая. Ей тяжело. У Пашеньки диатез, у неё самой нервы… Мы с отцом ей перевели три тысячи с похоронных, которые откладывали.
Виктора как кипятком ошпарило.
— С каких похоронных?! Мама, вы с ума сошли? Вам самим лекарства нужны!
— Ну а что делать, если брат родной отвернулся? — мама вздохнула. — Мы уж как-нибудь перебьемся, а ребенку стирать надо. Ты, Витя, стал жестким. Это Лена на тебя так влияет? Смотри, сынок, жены приходят и уходят, а сестра — это навсегда.
Виктор бросил трубку. Руки тряслись.
«Жены приходят и уходят». Лена, которая с ним десять лет. Которая выхаживала его после аварии. Которая ни разу не упрекнула его за маленькую зарплату в начале пути.
Вечером он поехал к Ире. Не предупредив. Он хотел спокойно объяснить, что поможет с ремонтом машинки руками, сам, но денег давать больше не будет.
Дверь была не заперта. В прихожей стояли чужие мужские ботинки — дорогие, замшевые. Из кухни доносился смех и звон бокалов.
Виктор тихо прошел по коридору.
— …Ой, да забей ты на этого брата, — говорил мужской голос. — Лошара он у тебя.
— И не говори, — голос Иры звучал весело, без всяких слез. — Жмот страшный. «У нас ипотека, у нас отпуск». Тьфу! Я маме позвонила, поплакалась, они мне скинули. Так что на суши нам хватит.
— А стиралка? Реально сломалась?
— Да ну, — Ира хихикнула. — Там просто фильтр засорился, я сама прочистила по ютубу. Но Вите сказала, что подшипник. Пусть чувствует вину. С него не убудет, он хорошо зарабатывает. А мне надо платье новое, я ж тебе понравиться хочу…
Виктор стоял в коридоре и чувствовал, как пол уходит из-под ног.
Он вспомнил маму, которая отдала «гробовые».
Вспомнил Лену, которая отложила учебу.
Вспомнил себя, таскающего тяжелые пакеты с «правильными» йогуртами.
«Лошара». «Жмот». «Пусть чувствует вину».
Он мог бы войти сейчас. Устроить скандал. Вышвырнуть этого хахаля в замшевых ботинках. Орать.
Но вместо этого он тихо развернулся и вышел из квартиры, аккуратно прикрыв дверь.
Он спустился к машине. Сел за руль.
Телефон пискнул. СМС от Иры: «Витюш, прости, я погорячилась вчера. У Пашки температура, машинка течет, я просто в отчаянии. Может, сможешь хоть пару тысяч скинуть? Очень надо».
Виктор смотрел на экран. Потом нажал кнопку «Заблокировать». Затем открыл банковское приложение и отменил автоплатеж «Помощь маме» (потому что знал, куда уйдут эти деньги). Маме он теперь будет покупать продукты сам, лично.
Он завел мотор.
— Домой, — сказал он сам себе вслух. — К Лене.
Впервые за три года он ехал домой с легким сердцем. Груз упал…
Первый месяц после «бунта» Виктора прошел в тишине. Ира не звонила. Мама звонила дважды, плакала, пыталась давить на жалость, рассказывала, что «Ирочка продала золотые сережки, чтобы купить смесь», но Виктор был кремнем. Он привозил родителям продукты лично, загружал холодильник и уезжал, пресекая любые разговоры о сестре.
Лена расцвела. В доме появились деньги. Они наконец-то забронировали тур в Турцию на сентябрь. Виктор чувствовал себя правым. Он «воспитывал» сестру. Он был уверен: сейчас она побесится, поймет, что халява кончилась, устроится на работу, и всё наладится. Нормальные отношения взрослых людей.
Через полгода он случайно встретил её в торговом центре. Она шла с Павликом за руку. Выглядела… иначе. Не было привычного пучка на голове — аккуратная стрижка. Одета не дорого, но стильно.
Виктор шагнул навстречу, готовый к примирению.
— Ира!
Она обернулась. Увидела его. В её глазах не мелькнуло ни радости, ни обиды. Только вежливое равнодушие, каким смотрят на продавцов пылесосов.
— Здравствуй, Витя.
— Ну… как ты? Как Пашка? — он немного растерялся от этого холода.
— Растем. Павел, скажи дяде «здравствуйте».
Павлик, который раньше вис на нем, спрятался за ногу матери и буркнул что-то неразборчивое. Он забыл дядю.
— Я слышал, ты на работу вышла? — спросил Виктор, стараясь звучать бодро.
— Вышла.
— Ну вот видишь! — обрадовался он. — Я же говорил, что ты справишься. Иногда нужен волшебный пинок, да?
Ира странно улыбнулась.
— Да, Витя. Пинок был отличный. Спасибо тебе.
Она поправила шарф и добавила:
— Нам пора. Спешим.
И ушла. Не попросила денег. Не пожаловалась. Не пригласила в гости.
Виктор вернулся домой с осадком. Но убедил себя: «Дуется. Пройдет».
Прошло пять лет.
Жизнь Виктора шла по накатанной, но как-то… неровно. С Леной они развелись — тихо, интеллигентно, по той самой причине «выросли друг из друга». Оказалось, что их объединяла борьба с проблемами (ипотекой, его родственниками), а когда проблемы исчезли, исчез и смысл. Детей они так и не родили.
Родителей не стало одного за другим в одну зиму. Сначала папа, потом мама.
На похоронах мамы Виктор увидел Иру. Она приехала на хорошей машине. Рядом с ней был мужчина — не тот, «в замшевых ботинках», а другой. Спокойный, крепкий. И Павлик — уже школьник, в очках, серьезный.
Ира взяла на себя всю организацию. Поминки, памятник, оградка. Она ни копейки не попросила у Виктора. Когда он попытался сунуть ей конверт («Моя доля»), она сухо сказала:
— Не надо. Я справлюсь. Оставь себе, тебе нужнее. Ты же на новую машину копишь?
Откуда она знала? Ах да, общие знакомые.
После похорон они остались вдвоем у могилы.
— Ир, — сказал Виктор. Ему вдруг стало невыносимо тоскливо. Он стоял один, в пустой квартире, без жены, без родителей. Ира была единственной родной душой на земле. — Ир, давай мириться. Ну сколько можно? Пять лет прошло. Я же тогда… я же как лучше хотел. Я хотел, чтобы ты самостоятельной стала. И смотри — ты стала! У тебя всё хорошо. Значит, я был прав?
Ира посмотрела на него долгим взглядом.
— Ты был прав, Витя, — сказала она спокойно. — Ты был абсолютно прав. Я была паразитом. Я сидела на твоей шее и ныла. Твой отказ тогда… он меня действительно спас. Я сначала злилась, потом голодала — реально, Вить, мы с Пашкой неделю на гречке сидели, когда я те сережки продала. Не для красного словца маме сказала. А потом я пошла мыть полы в подъездах. Потом выучилась на маникюр. Потом свой кабинет открыла. Сейчас у меня салон. Я тебе благодарна. Честно.
— Ну так давай… — Виктор шагнул к ней, чтобы обнять.
Ира выставила руку ладонью вперед. Жест «стоп».
— Нет, Витя.
— Почему? — он замер.
— Потому что я помню тот вечер. Я видела, как ты стоял у двери.
Виктор похолодел.
— Я… я тихо ушел.
— У нас зеркало в прихожей висит, напротив двери в кухню, — сказала Ира. — Я видела твое отражение. Видела, как ты слушал. Да, я тогда врала тому парню. Я строила из себя циничную стерву, чтобы ему понравиться. Глупая была, дура. Но ты… ты ведь даже не зашел. Ты не дал мне пощечину, не наорал. Ты просто вычеркнул меня. Молча. Как ненужную статью расходов. Как подписку на сервис, который стал слишком дорогим.
Она вздохнула.
— Ты научил меня главному, Витя: рассчитывать только на себя. Я этот урок усвоила. Но в этом уроке нет места слову «брат». Есть «партнеры», «клиенты», «конкуренты». А брата нет. Ты сам убил брата в тот вечер. Ты выбрал свой комфорт и свою правоту. Ты победил. Наслаждайся победой.
Она развернулась и пошла по аллее к выходу.
— Ира! — крикнул он. — Но мы же семья! Мы одни остались!
Она не обернулась. К ней подбежал Павлик, взял за руку. Мужчина открыл перед ней дверь машины. Они сели и уехали.
Виктор остался стоять на кладбище. Вокруг шелестели березы.
Он был прав. Абсолютно, стопроцентно прав. Он не дал себя использовать. Он сохранил свои деньги. Он заставил сестру повзрослеть.
Он всё сделал правильно.
Только почему же от этой правоты так хочется выть?
Он достал телефон. Список контактов. «Лена (бывшая)». «Работа». «Доставка пиццы».
Никому из них не было дела до того, что у него на душе.
Виктор сел на скамейку у свежего холмика и закрыл лицо руками. Он понял, что ту самую цену за «урок» заплатила не Ира. Ира заплатила деньгами и трудом. А он заплатил тем, что теперь, в сорок лет, у него не было никого, кто подал бы ему стакан воды не за деньги, а просто так. Потому что родной.
«Сытый голодного не разумеет», — вспомнил он слова сестры.
Теперь он был сыт. И очень, очень одинок.
