Маша стояла у кухонной мойки и с остервенением терла кастрюлю. Кастрюля сопротивлялась, как и вся Машина жизнь в последние две недели. На дне пригорела рисовая каша — следствие утренней спешки и попытки делать три дела одновременно: собирать мужа на работу, искать потерянную квитанцию за ЖКХ и варить завтрак.
За окном серел унылый ноябрь, тот самый, когда даже уличные коты смотрят на мир с экзистенциальной тоской. В квартире пахло хлоркой и немного — ванилью (Маша пыталась перебить запах бытовой химии выпечкой, но кекс вышел суховатым).
— Маш, ну ты чего молчишь? — голос Сергея, ее законного супруга вот уже двадцать лет, звучал из коридора с виноватыми, но настойчивыми нотками. — Мама звонила. Она волнуется.
Маша выключила воду. Вытерла руки о вафельное полотенце с петухами. Повернулась.
Сергей стоял в дверном проеме, переминаясь с ноги на ногу. Вид у него был такой, словно он только что разбил любимую вазу, но надеется, что если встать перед осколками, никто ничего не заметит.
— Сережа, — медленно, с расстановкой произнесла Маша. — Я не молчу. Я считаю. В уме. И цифры у меня не сходятся. Ни с дебетом, ни с кредитом, ни, прости господи, со здравым смыслом.
— Да что там считать! — махнул рукой муж, проходя на кухню и садясь за стол. Он потянулся к вазочке с сушками. — Семьдесят лет человеку! Юбилей! Нельзя же просто так… открыткой отделаться.
— Открыткой — нельзя, — согласилась Маша, садясь напротив. — А вот скромным семейным ужином — вполне. Но твоя мама, уважаемая Лариса Стефановна, хочет не ужин. Она хочет бал Наташи Ростовой в уездном театре. Тридцать пять человек гостей, Сережа! Тридцать. Пять. Куда мы их посадим? На люстру? Или, может, к соседям стену прорубим, как Петр Первый окно в Европу?
— Ну, мы столы сдвинем… У Петровых стулья займем… — неуверенно начал Сергей.
— А готовить кто будет? — Маша прищурилась. — Ты представляешь объем работ? Это же промышленный масштаб. Тазики оливье, противни мяса, нарезка, от которой пальцы потом неделю не разгибаются. Я работаю, Сережа. Я, между прочим, начальник отдела логистики, а не полковая кухарка. У меня отчетный период, у меня глаз дергается от монитора, а ты предлагаешь мне встать к плите на трое суток?
Сергей пожевал сушку. Звук был громкий, хрустящий, раздражающий.
— Мама сказала, что она поможет. Салатики там порежет…
Маша горько усмехнулась. Она прекрасно знала помощь Ларисы Стефановны. Свекровь обычно приезжала за час до гостей, вся в накрученных буклях и с запахом тяжелых, сладких духов, садилась в кресло и начинала руководить процессом, комментируя, что невестка неправильно режет колбасу — слишком толсто, неэкономно. А сама Лариса Стефановна — женщина хрупкой душевной организации, у нее от чистки картошки давление скачет и мигрень открывается.
— Хорошо, — сказала Маша. — Допустим, я возьму отгулы. Допустим, я встану к плите и совершу кулинарный подвиг. Но кто это всё оплатит? Ты цены в магазинах видел? Ты знаешь, сколько сейчас стоит килограмм хорошей говядины? Или рыбы?
— Ну… — Сергей замялся. — У нас же есть отложенные. Те, что на машину.
В кухне повисла тишина. Такая плотная, что ее можно было резать тем самым ножом для мяса.
Деньги «на машину» (точнее, на замену старенького «Форда», который дышал на ладан и ел масло как не в себя) Маша копила полтора года. Она откладывала с премий, урезала расходы на одежду, ходила в старом пуховике, хотя молния на нем заедала через раз. Это была её «подушка безопасности», её надежда на то, что зимой они не встанут где-нибудь на трассе в минус двадцать.
— Сережа, — тихо сказала Маша. — Ты сейчас серьезно? Ты предлагаешь спустить накопления, которые мы собирали по копейке, на один вечер? Чтобы накормить троюродную тетю из Сызрани, которую ты видел один раз в жизни, когда тебе было пять лет, и каких-то маминых бывших коллег из библиотеки?
— Но это же Мама! — Сергей сделал ударение на первом слоге, и в этом слове было столько священного трепета, что Маше захотелось открыть форточку. — Она мечтает! Она всем уже рассказала, что сын устраивает ей праздник. Как я ей в глаза смотреть буду?
— А мне ты как в глаза смотришь? — поинтересовалась Маша. — Нормально? Не жмет нигде? Твоя зарплата, Сережа, уходит на ипотеку и коммуналку. Продукты, одежда, репетиторы для Вани — это всё на мне. И накопления — тоже мои. Ты за последние полгода в кубышку ни рубля не положил, всё на свой спиннинг копил да на ремонт в гараже.
— Ты меня попрекаешь? — Сергей надулся, став похожим на обиженного хомяка. — Я же для семьи стараюсь!
— Для какой семьи, Сереж? Для той, где жена — ломовая лошадь, а муж — красивый фасад для маминых подруг?
Маша встала. Стул скрипнул по линолеуму, как ножом по стеклу.
— В общем так. Я посчитала смету. Скромный стол на 35 человек, без икры и деликатесов, просто чтобы люди голодными не ушли, плюс алкоголь, соки, торт — это минимум семьдесят тысяч. Минимум! Это если мы будем покупать всё по акциям и я буду бегать по всему городу с высунутым языком. Плюс подарок. Твоя мама намекала на новый телевизор. Это еще тридцать. Итого — сто тысяч рублей. У тебя есть сто тысяч?
Сергей молчал. Конечно, у него не было ста тысяч. У него было три тысячи в кошельке до аванса и грандиозные планы на выходные.
— Вот и поговорили, — резюмировала Маша. — Мой ответ — нет. Я не буду спонсировать этот банкет. Я готова купить хороший букет, заказать торт и посидеть узким кругом: мы, мама и, так уж и быть, тетя Люба. Всё.
— Ты черствая, — буркнул Сергей. — Бездушная. У человека праздник, а ты деньги считаешь.
Он встал и демонстративно вышел из кухни, громко хлопнув дверью. Маша осталась одна. Она посмотрела на недомытую кастрюлю. В груди ворочалось тяжелое, липкое чувство вины — то самое, которое в нас воспитывают с детства: «будь хорошей девочкой», «поделись», «уступи», «ты же женщина».
Но рядом с чувством вины поднималась холодная, ясная злость. Злость взрослой женщины, которая устала быть удобной.
Следующая неделя прошла в состоянии холодной войны. Сергей спал на диване в гостиной, разговаривал сквозь зубы и демонстративно ел пельмени из пачки, игнорируя Машин борщ. Лариса Стефановна звонила каждый вечер. Голос у нее был сладкий, как патока, но с ядовитым подтекстом.
— Машенька, деточка, — ворковала она в трубку во вторник. — Я тут список гостей уточнила. Марья Ивановна не сможет, у нее радикулит, зато приедут Звонаревы с внуками. Такие чудесные детки, двойняшки! Им, наверное, отдельный столик нужен будет?
— Лариса Стефановна, — устало отвечала Маша, зажав телефон плечом и перебирая счета. — Сережа вам, наверное, не передал. Мы не сможем принять столько людей. У нас квартира не резиновая, да и финансы сейчас… поют романсы.
— Ой, перестань, — смеялась свекровь. — У вас же всё есть! Вы же хорошо зарабатываете. А Сережа сказал, что ты просто немного капризничаешь, устала на работе. Ничего, милая, это пройдет. Женщине свойственно беречь очаг, но ведь и широта души нужна! Как говорится, не имей сто рублей, а имей сто друзей!
«Лучше бы я имела сто рублей», — подумала Маша, но вслух сказала:
— Лариса Стефановна, я серьезно. Я не буду готовить на толпу.
— Ну какая ты шутница! — не унималась свекровь. — Ладно, я побежала, у меня сериал. Целую!
В четверг Сергей пришел домой с загадочным видом. Он сиял, как начищенный самовар.
— Я всё решил! — объявил он с порога. — Я взял кредит!
Маша выронила из рук пульт от телевизора.
— Что ты сделал?
— Взял потребительский кредит. Сто пятьдесят тысяч. Быстро, удобно, прямо в приложении, — гордо сообщил муж. — Чтобы ты не ныла про свои накопления. Я сам оплачу юбилей мамы! Я — мужчина, я добытчик!
Маша медленно села на диван. В голове пронеслась мысль о процентной ставке, о том, что у Сергея и так висит рассрочка за телефон, и о том, что «добытчик» даже не спросил ее мнения.
— Хорошо, — спокойно сказала она. Спокойствие далось ей нелегко, внутри бушевал ураган. — Ты взял деньги. Отлично. А кто будет организовывать процесс? Закупать, готовить, накрывать, убирать?
— Ну… мы вместе! — Сергей попытался приобнять ее, но Маша увернулась. — Ты же не бросишь мужа в беде? Деньги есть, значит, проблема решена!
— Нет, Сережа. Проблема не решена. Ты нашел деньги — молодец. Теперь найди время и силы. Я — пас.
— В смысле — пас? — улыбка сползла с лица Сергея.
— В прямом. В эти выходные, когда планируется грандиозная пьянка… прости, юбилей, я уезжаю. К подруге на дачу. Мне нужно восстановить нервную систему. А ты, раз уж взял на себя роль главного спонсора и организатора, — вперед. Деньги есть, магазины работают, интернет полон рецептов. Дерзай.
— Ты шутишь? — прошептал Сергей. — Ты меня бросишь одного? С мамой? С гостями? С Звонаревыми?!
— Именно. Ты же хотел праздника? Получай. И ключи от гаража не забудь, стулья оттуда притащить придется.
Пятница перед «днем Х» была похожа на сводки с фронта. Маша демонстративно собирала небольшую сумку: теплые носки, книга, бутылка вина. Сергей бегал по квартире с выпученными глазами.
— Маш, а где у нас большая скатерть?
— В шкафу, на верхней полке.
— Маш, а сколько майонеза надо на три килограмма картошки?
— Погугли.
— Маш, а мама звонила, спрашивала, будет ли заливное из языка. Я даже не знаю, как этот язык выглядит в сыром виде!
— Как язык, Сережа. Только большой и шершавый.
Сергей пытался давить на жалость. Пытался скандалить. Пытался обвинять ее в предательстве семейных ценностей. Маша была непреклонна, как скала. Она видела этот сценарий годами: он обещает, она делает. Он герой, она — обслуживающий персонал. Хватит.
Вечером она уехала.
Суббота прошла в блаженной тишине загородного домика Ленки, её институтской подруги. Они пили глинтвейн, смотрели на огонь в камине и обсуждали, почему мужчины считают, что котлеты растут на деревьях уже жареными.
Телефон Маша отключила. Включила только в воскресенье утром.
На нее обрушился шквал сообщений.
15 пропущенных от Сергея.
5 от Ларисы Стефановны.
Фотографии в мессенджере: гора немытой посуды, какой-то подозрительный салат серого цвета, Сергей с лицом мученика, разливающий водку.
Последнее сообщение от мужа было отправлено в три часа ночи: «Я больше никогда. Слышишь? Никогда».
Маша вернулась домой в воскресенье вечером. В квартире пахло перегаром, кислыми огурцами и почему-то жженой резиной. В прихожей, спотыкаясь о чьи-то забытые ботинки 45-го размера, она прошла в кухню.
Картина была эпической. Стол был завален грязными тарелками с остатками еды. На полу валялись салфетки и конфетти. В раковине возвышалась Пизанская башня из кастрюль.
Сергей сидел за кухонным столом, обхватив голову руками. Перед ним стояла чашка с остывшим чаем. Он выглядел так, словно прошел войну, плен и возвращение домой пешком через тайгу.
— Привет, — бодро сказала Маша. — Как погуляли?
Сергей поднял на нее красные, воспаленные глаза.
— Это был ад, — хрипло произнес он. — Звонаревы привели с собой собаку. Собаку, Маша! Она сожрала нарезку со стола, пока мы встречали тетю из Сызрани. Тетя Люба напилась и пела частушки про трактористов. Мама… Мама сказала, что заливное я купил в кулинарии и оно «отдает пластиком». Сказала, что скатерть не накрахмалена. Что я не умею принимать гостей.
— А ты что?
— А я бегал. Я всё время бегал. То хлеб кончился, то кому-то вилки не хватило, то чай разлить. Я даже поесть не успел. Я только сейчас понял… — он посмотрел на жену с каким-то новым, осмысленным выражением. — Маш, как ты это делала? Все эти годы? Дни рождения, Новые годы, Пасхи?
— Ручками, Сережа. Ручками и ножками. И головой.
— Я потратил сто двадцать тысяч, — признался он. — Я заказывал еду из ресторана, потому что то, что я пытался сварить, пригорело. Доставку ждали три часа. Гости ворчали. Мама плакала. Это фиаско.
Маша подошла к мужу и положила руку ему на плечо. Ей было его жаль? Немного. Но больше она чувствовала удовлетворение. Жестокий, но необходимый урок.
— Зато мама довольна вниманием, — сказала Маша. — Ты же хотел быть хорошим сыном. Ты им стал. А кредит… Ну что ж, будешь платить. Со своих «гаражных» денег и урежешь расходы на пиво с друзьями.
Сергей застонал и уткнулся лбом в стол.
— Я больше никогда не буду просить тебя устраивать банкеты. Честное слово. В следующий раз — только кафе. И каждый платит за себя.
— Золотые слова, — улыбнулась Маша. — А теперь вставай.
— Зачем? — с ужасом спросил Сергей.
— Как зачем? Посуду мыть. Ты же организатор. А я устала с дороги, пойду ванну приму.
Маша вышла из кухни, напевая себе под нос что-то легкое и веселое. За спиной зашумела вода и раздалось звяканье тарелок. Сергей, кряхтя, приступил к ликвидации последствий праздника.
Жизнь, подумала Маша, налаживается. И пусть они теперь полгода будут отдавать кредит за этот бессмысленный пир духа, зато в их доме наконец-то появится что-то более ценное, чем деньги. Понимание. Ну, или хотя бы страх перед организацией юбилеев. Что в семейной жизни, по сути, одно и то же.
Прошёл год с того памятного юбилея. Сергей перестал предлагать банкеты, но тяжесть в отношениях осталась. Записавшись в фитнес-центр, Маша не ждала ничего особенного. Но в раздевалке услышала тихий плач. У шкафчика сидела женщина её возраста, прижимая к груди телефон: «Мама сказала, что в 55 поздно начинать новую жизнь…»
