— Оль, ну ты только не начинай, — Виктор сказал это тем голосом, которым обычно просят «не кричать» в момент, когда уже хочется стукнуть дверцей шкафчика и уйти жить в кладовку. — Серёге сейчас тяжело. Ему надо где-то перекантоваться. Временно.
Ольга как раз снимала с плиты кастрюлю с супом. Суп был простой, «на будни»: картошка, морковка, курица, лаврушка — чтоб пахло домом, а не «опять на доставке сидим». На кухне стоял запах укропа и того самого спокойствия, которое держится на трёх вещах: чистой раковине, свежей тряпке и понимании, кто тут за что платит.
— Временно — это до понедельника, — ровно сказала она, ставя кастрюлю на подставку. — А «перекантоваться» — это на раскладушке у друга, а не в моей двушке, где у меня шкаф, книги, нормальная кровать и привычка жить, как человек.
— Да что ты за свою квартиру как за корону держишься? — вспыхнул Виктор и тут же спохватился. — Я не так сказал. Ну ты поняла.
Ольга поняла. Она всё поняла ещё на слове «временно». В этой семье слово «временно» было как чайный пакетик: один раз заварили — и потом месяц полощут, пока вода не станет слегка цветной и горькой.
Она вытерла руки о полотенце и посмотрела на мужа так, как смотрят на человека, который предлагает экономить на коммуналке, выключая холодильник на ночь.
— Так, давай по-честному. Ты сейчас предлагаешь мне переехать в однушку. В ту самую однушку твоей мамы, где потолки низкие, батареи живут своей жизнью, а соседка сверху топает, как будто у неё дома репетиция «Лебединого озера» в кирзовых сапогах. А твой брат — чтобы жил здесь. Удобно. Всем. Кроме меня.
Виктор поёрзал на стуле. Он уже понял, что разговор не про суп и не про сочувствие. Разговор про границы. А границы — это такая вещь: пока их не начертишь, через тебя ходят туда-сюда, как через проходной двор.
— Оль, ну не надо так. Мама сама предложила! — поспешно сказал он. — Она говорит: «Пусть Оля в моей однушке поживёт, ей там будет спокойнее, а Серёже на первое время — ваша квартира». Мама же от души…
Ольга мысленно пересчитала «от души» за последние двадцать лет. От души было: «Олечка, возьми на себя стол на юбилей, у тебя же рука лёгкая», «Олечка, помоги Серёже с первым взносом, у вас же накопления», «Олечка, ты же дома, посиди с племянником, а мы по делам». От души. С чужого кармана.
— Спокойнее, — повторила Ольга. — Это когда никто не решает за тебя, где тебе жить. А когда тебе предлагают выехать из своей квартиры, потому что взрослый мужчина «временно» — это не спокойнее, это уже как в известном фильме: «Какая гадость эта ваша заливная…» только вместо заливной — семейные советы.
Виктор вздохнул и сделал вид, что очень занят хлебницей. Хлебницу, кстати, они купили в прошлом году «по акции», но акция почему-то всё равно вышла в половину чьей-то зарплаты. Ольга помнила. Она вообще была из тех женщин, которые помнят не обиды — они помнят цифры. И от этого в семье обычно нервничают мужчины.
— Серёга развёлся, — тихо сказал Виктор. — Ему сейчас реально тяжело.
— Развёлся — это не болезнь, — спокойно ответила Ольга. — Это событие. Да, неприятное. Но не повод устраивать мне переезд.
Она посмотрела на холодильник, где магнитиком была прикреплена бумажка: «Коммуналка — до 10 числа. Интернет — до 15. Кредит за холодильник — до 25». Кредит, кстати, брали потому, что старый умер как герой — в ночь перед приездом гостей. И гости ели котлеты из мультиварки, потому что Ольга всегда держала удар. Даже когда холодильник не держал холод.
— И чего ты предлагаешь? — раздражённо спросил Виктор. — Я должен сказать брату: «Иди куда хочешь»?
— Я предлагаю, чтобы взрослые люди решали свои взрослые вопросы, — Ольга сама удивилась, как ровно звучит её голос. — А не перекладывали их на женщину, у которой и так всё на ней: дом, еда, платежи, и, извини, твои носки, которые размножаются по квартире, как будто им здесь прописку выдали.
Виктор покраснел. С носками попадание было точное. Он всегда обижался не на то, что он не прав, а на то, что его поймали.
И именно в этот момент раздался звонок в дверь.
Звонок был уверенный, без сомнений. Так звонят люди, которые уже внутри. Ольга, не успев ничего сказать, пошла открывать, и с каждым шагом у неё в голове гремело одно: «Только не сейчас. Только не с чемоданами».
Но жизнь любит точность.
На пороге стоял Сергей — брат Виктора. В руках у него была спортивная сумка и пакет из магазина. За его спиной маячил чемодан на колёсиках, а ещё — какой-то взгляд. Такой, знающий. Как будто он пришёл не в гости, а «по договорённости».
— Оль, привет, — бодро сказал Сергей. — Ну что, принимаете временного жильца? Я аккуратный. Мне много не надо. Где у вас тут тапочки?
Ольга стояла и смотрела на его ботинки. Ботинки были в разводах от мокрого снега, который в Москве и Подмосковье давно работает без выходных. И ботинки уже сделали два шага внутрь — как только дверь открылась. Потому что если человеку сказать «проходи», он проходит. А если не сказать — некоторые всё равно проходят.
— Виктор, — позвала Ольга не повышая голоса. — Иди сюда. Тут твой брат. Уже временно.
Виктор выскочил из кухни, натянул улыбку и хлопнул Сергея по плечу так, будто тот вернулся из дальнего плавания, а не из своей же жизни, которую сам же и устроил.
— Серый, ну наконец-то! Проходи, конечно. Оль, ну я же говорил…
Ольга молча отошла в сторону. В голове у неё включился режим «наблюдение». Этот режим обычно спасает женщин от лишних слов. Лишние слова потом приходится долго выметать из отношений, как крошки из дивана.
Сергей прошёл в комнату, огляделся, как человек, который оценивает квадратные метры. Снял куртку и повесил её на крючок, где обычно висела Ольгина. И, не спрашивая, поставил пакет на кухонный стол.
— Я колбаски взял, — сообщил он. — И хлеб. Ну чтоб не с пустыми руками.
Ольга посмотрела на пакет. Колбаса была из разряда «на бутерброды», хлеб — самый обычный. Она вежливо кивнула, хотя внутри у неё щёлкнул калькулятор: колбаса — двести с чем-то, хлеб — шестьдесят. А временное проживание в её двушке — это коммуналка, вода, свет, интернет, стиральный порошок, и ещё плюс человек, который будет открывать холодильник так, как будто там бесплатный шведский стол.
— Спасибо, — сказала она. — Очень щедро.
Сергей не уловил сарказма. Или сделал вид, что не уловил — это у него был талант: слышать только удобное.
— Оль, ты не переживай, я ненадолго, — заверил он, уже открывая шкафчик, где стояли чашки. — Мне бы недельки две. Пока работу нормальную найду и с квартирой решу.
Ольга посмотрела на Виктора.
Виктор смотрел куда-то мимо. Туда, где люди не несут ответственность.
Вечер прошёл ровно так, как Ольга и боялась: вроде бы ничего страшного, но ощущение, что на её кухне поселилась чужая уверенность. Сергей ел суп, хвалил, добавку попросил, потом включил телевизор и сразу нашёл канал, где кто-то кого-то обсуждал. Он устроился на диване, снял носки и оставил их рядом, как флажки «я тут».
Ольга ходила по квартире и собирала мелочи — чашки, ложки, крышки — как будто этим можно было собрать обратно своё спокойствие. Она поймала себя на мысли, что делает уборку не потому, что грязно, а потому что тревожно. Когда тревожно, руки ищут работу.
— Оль, ты чего такая? — тихо спросил Виктор на кухне, когда Сергей ушёл в ванную. — Он же не навсегда.
— А ты уверен? — спросила она так же тихо. — Ты с ним сроки обсуждал? Или у вас как всегда: «поживём — увидим»?
Виктор пожал плечами.
— Ну он сказал — две недели…
— Серёжа много чего говорит, — Ольга взяла тряпку и протёрла стол, который был уже чистый. — Он мне в прошлый раз тоже говорил: «Оль, я только на пару дней». А потом эти «пара дней» закончились тем, что я стирала его рубашки, потому что «у тебя машинка лучше», и кормила его макаронами, потому что «ну что мне одному готовить». И знаешь, что самое смешное? Он искренне считает, что это нормально.
Виктор хотел что-то возразить, но в этот момент из ванной донёсся голос Сергея:
— Вить! А у вас порошок где? Я закину стирку, а то у меня там футболки… ну, понимаешь.
Ольга закрыла глаза.
«Понимаю», — подумала она. — «Сейчас начнётся сериал. И в этом сериале главная героиня почему-то всегда на кухне».
На следующий день Сергей встал позже всех, прошёлся по квартире в домашних штанах, нашёл в холодильнике сыр и сделал себе бутерброды. Причём так уверенно, будто это его холодильник. Потом он сказал:
— Оль, у вас кофе есть? Я без кофе не человек.
Ольга посмотрела на банку растворимого кофе. Она покупала его не потому, что любила, а потому, что Виктор любил «покрепче». Банка стоила уже почти как хороший кусок мяса, но мужчины этого не замечают — они замечают, когда кофе нет.
— Есть, — сказала она. — Только это последний.
— Ну купите, — легко сказал Сергей. — Я потом отдам.
«Потом», — отметила Ольга. Слово «потом» было из той же категории, что и «временно». Сначала оно звучит мягко, а потом из него строят целые замки на песке.
Через пару дней выяснилось, что «две недели» — это очень гибкая величина. Сергей то «ждал ответа по работе», то «смотрел варианты», то «созванивался с риелторами». Риелторы, судя по всему, были из параллельной вселенной, потому что разговоры о квартире всегда заканчивались одинаково:
— Да сейчас всё дорого, — вздыхал Сергей, уплетая котлеты, которые Ольга жарила на ужин. — За такие деньги что предлагают — смех. Я лучше подожду. Может, что-то подвернётся.
Ольга в этот момент смотрела на сковороду и думала, что «подвернётся» обычно у тех, кто сам что-то делает, а не у тех, кто лежит на диване и ждёт, когда жизнь принесёт ему ключи в зубах.
Коммуналка пришла как обычно — без сюрпризов, кроме того, что цифры стали больше. Ольга сидела с квитанциями, щёлкала калькулятором и слышала, как в комнате Сергей громко смеётся над каким-то шоу.
— Вить, — позвала она мужа. — Иди сюда.
Виктор подошёл, настороженный. Он всегда настораживался, когда видел квитанции. Квитанции были как контрольная по математике: вроде взрослый человек, а всё равно неприятно.
— Смотри, — Ольга ткнула пальцем в сумму. — Вода и электричество выросли. Понятно почему. У нас теперь не два человека, а три. Интернет тоже. И еда — ты сам видишь. Ты вчера в магазин ходил?
— Ходил, — буркнул Виктор.
— И сколько оставил?
— Да нормально… — он замялся. — Ну, три с лишним.
— «Нормально», — повторила Ольга. — Молоко — уже не «копейки», масло — почти двести, яйца — под сто тридцать. А у нас тут взрослый мужчина, который говорит «я потом отдам» и берёт кофе как воздух.
Виктор вздохнул:
— Ну что ты предлагаешь? С него деньги требовать?
— Да, — спокойно сказала Ольга. — Как с взрослого человека. Или пусть сам покупает себе еду. И, кстати, пусть оплачивает треть коммуналки. Это справедливо.
Виктор посмотрел на неё так, будто она предложила выгнать Сергея на мороз.
— Он же брат…
— А я кто? — спросила Ольга и даже сама удивилась, как быстро у неё поднимается температура внутри. — Я мебель? Я сервис? Я кухня с котлетами?
Виктор промолчал. Молчание у мужчин — это часто попытка пересидеть бурю. Они надеются, что женщина выговорится, поплачет, устанет и всё снова станет «как-то само». Только Ольга была не из тех, у кого «само».
Вечером она аккуратно, без скандала, сказала Сергею:
— Серёж, давай договоримся. Ты живёшь у нас — окей, но давай ты будешь участвовать. По коммуналке и по продуктам.
Сергей поднял брови, как будто она предложила ему оплатить капитальный ремонт всего подъезда.
— Оль, ну ты чего… я же в процессе. Я без работы сейчас.
— В процессе — это хорошо, — кивнула Ольга. — Но суп в процессе не варится. Он варится на плите. И деньги в процессе в магазин не приходят. Поэтому давай так: либо ты берёшь на себя продукты, либо мы делим суммы.
Сергей посмотрел на Виктора, как будто искал поддержки.
— Вить, ну скажи ей…
Виктор кашлянул:
— Оль права. Надо… ну… поучаствовать.
Сергей обиженно поджал губы.
— Понял, — сказал он. — Я всё понял. Я вам мешаю. Хорошо. Я завтра… что-нибудь решу.
Ольга сдержалась, чтобы не сказать: «Завтра ты решишь только, что на завтрак». Она просто кивнула. И пошла мыть посуду. Потому что посуда — вечная. А «что-нибудь решу» — временное.
Наутро Сергей никуда не съехал. Он просто стал говорить тише. И есть быстрее, как человек, который изображает самостоятельность, но не знает, где её взять.
Прошло ещё несколько дней, и в субботу на пороге появилась свекровь — Светлана Андреевна. Женщина она была энергичная, аккуратная, с тем типом заботы, который всегда заканчивается распоряжениями.
Она вошла, сняла пальто и сразу оглядела прихожую.
— Олечка, коврик бы тут поменять. Этот уже… ну ты видишь, — сказала она таким тоном, будто коврик виноват в семейных проблемах.
Ольга улыбнулась. Очень вежливо. Так улыбаются женщины, которые знают: сейчас начнётся.
Светлана Андреевна прошла на кухню, посмотрела на стол, на чайник, на банку с печеньем.
— А Серёжа как? — спросила она и тут же сама ответила: — Худой, бедный. Ему сейчас нужна поддержка.
Ольга наливала чай и слушала, как у неё внутри формируется тот самый сарказм, который она обычно держит как приправу — щепотку, чтоб не пересолить.
— Поддержка — вещь хорошая, — сказала Ольга. — Только у поддержки есть границы. И счета.
Светлана Андреевна сделала вид, что не услышала.
— Олечка, я вот о чём. Ты же понимаешь, Серёже сейчас надо встать на ноги. А вы в двушке — вам проще. Ты женщина разумная. Ты можешь пожить в моей однушке. Там спокойно. А здесь Серёжа устроится, найдёт работу, и всё наладится.
Ольга поставила чашку на стол так аккуратно, что даже ложечка не звякнула. И подумала: «Вот оно. Вот ради чего всё это было. Сначала — “временно”, потом — “по-доброму”, а потом ты уже как будто сама предложила».
— Светлана Андреевна, — ровно сказала она, — давайте уточним. Вы предлагаете мне съехать из моей квартиры.
— Не “съехать”, а… — свекровь улыбнулась. — Временно пожить в другом месте. Ну что ты как слово цепляешь? Это же для семьи.
Ольга кивнула.
— А почему Серёжа не может временно пожить в вашей однушке?
Свекровь моргнула.
— Там тесно…
— А мне там не тесно? — спокойно спросила Ольга.
— Ну ты же одна, — легко сказала Светлана Андреевна.
Вот тут Ольга почувствовала, как внутри у неё что-то щёлкнуло. Не больно. Скорее, ясно. Как будто кто-то включил свет в тёмной комнате.
«То есть я — одна. А Серёжа — семья. Виктор — семья. А я — как приложение к кухне», — подумала она.
— Я не одна, — сказала Ольга. — Я замужем. И я живу в своей квартире с мужем. И я не вижу причин, почему я должна уступать своё место человеку, который взрослый, здоровый и вполне способен снять жильё.
Свекровь поджала губы.
— Олечка, ну что ты такая… — она замялась, выбирая слова, чтобы не поссориться, но и не отступить. — Ну ты же понимаешь, ему сейчас тяжело. А ты… ты упрямишься.
Ольга улыбнулась.
— Я не упрямлюсь. Я просто не хочу быть удобной. Удобные потом остаются без мебели, без денег и без уважения. А я, знаете ли, уже в возрасте, когда хочется жить нормально, а не заслуживать право на свою кровать.
Виктор, который всё это время сидел на табуретке и делал вид, что он «вне политики», наконец поднял голову.
— Оль, ну мама же не со зла…
— А я разве со зла? — спросила Ольга и повернулась к нему. — Я просто задаю вопрос. Почему я должна переехать в однушку, чтобы твой брат жил в моей квартире?
В кухне повисла тишина. Даже чайник, кажется, перестал шуметь из уважения к моменту.
Сергей, который до этого прятался в комнате, появился в дверях, как актёр на реплику.
— Оль, ну ты чего… — начал он. — Я же не навсегда. Я же сказал…
— Ты много чего сказал, — спокойно ответила Ольга. — А теперь я говорю. Я никуда не переезжаю.
Свекровь всплеснула руками:
— Олечка, ну как так? Ты же женщина… ну должна быть мудрее.
Ольга посмотрела на неё внимательно.
— Мудрость — это не терпеть всё подряд, — сказала она. — Мудрость — это понимать, где тебя используют под видом “семьи”.
Светлана Андреевна резко встала:
— Ну хорошо. Раз так, значит так. Я просто хотела как лучше.
— Я тоже, — кивнула Ольга. — Я тоже хочу как лучше. Для себя.
После ухода свекрови Виктор ходил по квартире молча. Он открывал шкаф, закрывал, переставлял чашки, как будто искал место, куда можно положить чувство вины.
Ночью он сказал:
— Оль, ну что ты устроила… теперь мама обиделась.
— Мама обиделась не потому, что я грубая, — ответила Ольга, глядя в потолок. — А потому, что я не согласилась. Ей было удобно, чтобы я согласилась. И тебе, кстати, тоже.
— Мне? — Виктор сел на кровати. — Ты чего?
Ольга повернулась к нему.
— Ты хотел, чтобы всё решилось без твоего участия, — сказала она тихо. — Чтобы я поехала в однушку, Серёжа остался тут, а ты был бы “хорошим”: и брату помог, и жене “нашёл вариант”. Только почему-то в этом варианте я теряю дом.
Виктор молчал. И в этом молчании было всё: и привычка, что Ольга «как-нибудь», и страх ссориться с матерью, и желание быть хорошим для всех за чужой счёт.
Наутро Ольга встала, сварила кашу, поставила на стол варенье и нарезала хлеб. Не потому что «примирение», а потому что завтрак — это базовая вещь. Мир держится на базовых вещах. Даже когда вокруг кружится семейная карусель.
Сергей сел за стол и сказал, не глядя в глаза:
— Оль, я тут подумал… может, я действительно… ну… сниму комнату.
Ольга подняла брови.
— Мысль хорошая, — сказала она. — Главное — довести до конца.
— Просто сейчас цены… — начал Сергей по привычке.
— Цены сейчас у всех, — отрезала Ольга и тут же смягчилась. — Серёж, я не против помочь. Но помочь — это не значит отдать тебе своё место. Я могу подсказать сайты, могу помочь составить бюджет. Но жить ты будешь отдельно.
Сергей покрутил ложку в каше.
— А Виктор?
Ольга посмотрела на мужа.
Виктор вздохнул и сказал, как будто сдавал экзамен:
— Серый, давай так. Мы тебе поможем найти вариант. Но Оля права. Это её дом. И наш дом. И… ну… ты взрослый.
Ольга мысленно отметила: «Слова правильные. Теперь бы действия».
Дальше всё пошло по-русски: не быстро, но с неизбежностью. Сергей ещё неделю искал варианты, жаловался на «маленькие кухни» и «старые диваны», потом нашёл комнату у мужика, который сдавал «без лишних вопросов». Сергей поначалу морщился, но когда понял, что Ольга не сдвигается ни на сантиметр, морщиться стало некуда.
В день переезда он тащил свой чемодан к двери и вдруг остановился:
— Оль… ну ты, конечно, строгая.
— Я не строгая, — ответила Ольга. — Я просто не хочу жить в режиме “потерпим”. Я уже натерпелась за жизнь.
Сергей кивнул, будто понял. Хотя Ольга знала: полностью он поймёт, когда сам окажется в ситуации, где его попросят «временно» уступить что-то важное.
Когда дверь за Сергеем закрылась, в квартире стало тихо. Не торжественно, не победно — просто тихо. Ольга прошлась по комнате, подняла с дивана плед, встряхнула его, как будто стряхивала чужую энергетику. Потом поставила чайник и достала печенье.
Виктор сел на кухне и сказал:
— Ты теперь довольна?
Ольга посмотрела на него.
— Я теперь спокойна, — ответила она. — А довольство — это когда скидки хорошие и коммуналка не растёт.
Виктор хмыкнул, но без злости.
— Ты, конечно, умеешь…
— Умею, — кивнула Ольга. — Потому что если не уметь, на тебя быстро найдётся кто-то, кто умеет тебя подвинуть.
Виктор помолчал, а потом вдруг сказал:
— Я не думал, что это так… выглядит.
— Вот именно, — Ольга положила перед ним чашку чая. — Ты не думал. А я думала. Потому что я здесь живу. Я здесь мою пол, готовлю суп, считаю платежи и вижу, как “временно” превращается в “на постоянку”.
Он взял чашку, сделал глоток и тихо сказал:
— Прости.
Ольга не стала устраивать сцену «ах, вот ты наконец понял». Она просто кивнула. Извинения — это хорошо, но ещё лучше, когда после извинений человек начинает спрашивать, а не решать за тебя.
Вечером она достала из шкафа чистое постельное бельё, перестелила кровать и заметила, что в квартире вдруг стало легче дышать. Будто из неё вынесли не чемодан, а лишнюю привычку: терпеть, чтобы никого не обидеть.
Перед сном Ольга подошла к окну. Во дворе кто-то парковался, кто-то гулял с собакой, кто-то ругался по телефону — обычная жизнь, без великих сюжетов. И в этой обычной жизни было одно простое правило: у каждого должен быть свой угол. И если ты его отдаёшь «временно», потом можешь обнаружить, что тебе оставили только табуретку на кухне — и то, если ты успела на неё сесть первой.
Ольга усмехнулась и подумала: «Ну уж нет. Табуретка — это, конечно, вещь полезная. Но я предпочитаю жить целиком, а не по остаточному принципу».
Она выключила свет и легла спать в своей кровати, в своей квартире, в своей жизни. И это было не геройство. Это было просто нормально.
