— Никого! — воскликнет восторженный читатель, — он ведь и искал смерти!
Присмотримся…
С самого начала д*Артаньян понимает: Атос — не тот, кем хочет выглядеть. Обычный, средний мушкетёр — из мелкопоместных дворян, читать-писать едва обучен, не пропускает ни одной юбки, средний возраст — года двадцать два.
И вдруг на этом фоне Тот-кто-знает-всё, даже латынь, шпага у него фамильная-старинная, портрет предка из позапрошлого века… И женщин избегает. Таинственно-молчалив, и лет ему примерно тридцать.
(Оказалось — двадцать шесть, восемнадцатилетнего д*Артаньяна подвёл глазомер. Но всё равно, для мушкетёра возраст предпенсионный).
Нисколько не актёр: притворяется таким же бедняком, как сослуживцы, но проигрывает крупные суммы, после чего исчезает на сутки — и после этого возвращает долг. В шесть утра.
Кто же вы, мушкетёр Атос? Это известно лишь королю и де Тревилю. А скольким людям ещё, если продолжает получать доходы с ГРАФСТВА?
А друзьям лучше и не знать. Один англичанин попытался настаивать — да с тем и помер. Назвал ему мушкетёр своё настоящее имя — да тут же и убил:
— Меня считают мёртвым, и я не хочу, чтобы моя тайна разнеслась по свету.
Так КТО же считает, и должен считать дальше?
Жена? Исключено. Во-первых, «хорошо повесил», во-вторых — она была сиротой. Мести со стороны её родных можно не опасаться. К тому же, на момент дуэли с англичанином, Атос ещё ничего не знает о «таинственной англичанке».
Но вот — д*Артаньян показывает ему фамильный сапфир, полученный от «англичанки». Тот самый, который Атос некогда подарил жене. И впервые видит на лице старшего друга неподдельный ужас…
Неужели — иррациональный страх перед призраками прошлого?
Нет, страх перед опасностью, совершенно реальной. Это же (да простят меня поклонники) пьяный трёп — о том, что «граф имел право казнить-миловать». Точнее, воспоминание о давно минувшем. О тех уже баснословных временах, когда ГРАФ был единственной властью в провинции. До тринадцатого века действительно, графья могли выносить смертные приговоры — невозможно было запрашивать Париж по каждому конкретному случаю. Но ведь и обязанности, и ответственность соответствовали — страж границ растущего государства!
Уже в четырнадцатом веке граф имел право казнить только СЕРВОВ — крестьян. Дворян — только король. С укреплением королевской власти отняли у графов и этот выход садистским наклонностям. Оставили их главными судьями провинции, но фактически граф мог быть только председателем суда, а судил профессиональный юрист. Самые популярные факультеты — юридический и медицинский, диплом — самое надёжное продвижение по социальной лестнице.
«Атос имел право потому что знатен, как король»? О нет, короли своими правами не делились. Вопрос, желали ли это признавать «атосы».
Все страдания графа об «измельчавшем времени», все отсылки к старинному рыцарству — именно от нежелания смириться с тем, что его — ЕГО! — какие-то власти низвели на уровень простого смертного. Его предкам можно было всё — а он уж и повесить никого не может? И даже лишний раз подраться? Как тут не запьёшь с досады…
Наверняка исчезновение «первой дамы провинции» не осталось незамеченным, и местный суд просто не мог не заинтересоваться. Заткнуть деньгами? Но дело могло выйти на уровень, где никакие деньги не помогут. И этот уровень — КАРДИНАЛ.
Именно Ришелье положил конец дворянской вольнице. В романе он лишь грозит пальчиком, а «в реале»?
Первой шпагой парижа тогда считался граф де Монморанси-Бутвиль. Судя по фамилии, какой-то родственник Атоса (он ведь в родстве с Монморанси).
Его дуэлям просто счёту не было, и Ришелье вынес графу очередное предупреждение: вздёрнул на виселицу его чучело, говорят, очень похожее. С пояснительной запиской.
Возмущенный таким ограничением его неотъемлемых графских прав, де Бутвиль сорвал чучело и изорвал записку. Что ж, Ришелье подождал его следующей дуэли — и приказал обезглавить его самого. Показательно, на площади. И не помогли ни деньги, ни связи.
А до этого? Показательная казнь графа де Шале (кстати, вовлечённого в заговор против короля не кем-нибудь, а герцогиней де Шеврез).
Интересно, что это сторонники де Шале выкрали палача. Думали, не будет палача — не будет и казни. Узнав об этом, Ришелье распорядился поручить обязанности палача уголовнику. За помилование. Но этот исполнитель то ли не умел, то ли боялся. Отрубил голову…чуть не с сорокового удара!
А устранение (отравление?) маршала д»Орнано, заключенного кардиналом в Бастилию? Виновного лишь в том, что соперничал с кардиналом в своём влиянии на короля?
Конец дворянской вольницы был жестоким. И это — во время действия «Трёх мушкетёров».
Ненависть их к кардиналу более чем объяснима. А у того, кому есть, что скрывать, эта ненависть — с огромной примесью страха. Можно искать смерти в бою — но не на эшафоте!
Атос теперь не может быть уверен, что именно о нём знает Ришелье. Тревиль, скорее всего, промолчит, король не захочет подставлять… а жена?
Поняв, наконец, кто такая «таинственная англичанка», Атос паникует: ЧТО она могла рассказать кардиналу? И когда эта информация «выстрелит»?
Как бы ни хотелось любоваться Атосом, но автор прямо указывает, что о своей бывшей жене сам он не знал НИЧЕГО. И узнать не пытался. Вспомните Армантьер:
Атос нанимает первого попавшегося палача, и тем, что палач, оказывается, знает жертву, именно Атос удивлён больше всех! И про монастырь слышит впервые, и о причине клейма, и о самосудности этого клейма.
Если бы он что-то пытался узнать, расследование вывело бы его именно на этого палача, на монастырь, на след соскочившей с петли жены. И не бледнел бы он до синевы от рассказа д*Артаньяна, от вида сапфира.
И никакого «передумывания». Иначе это был бы уже не Атос.
Повесил, прислушиваясь только к воплю своей гордости. А мысли зашевелились, дай бог, к вечеру:
— Клеймо само по себе — не преступление, мне не оправдаться… Значит — бежать! От королевского судьи — к самому королю. Стать его лучшим охранником!
Однако за что-то же её заклеймили?
Лилия — это «измена Франции». Отпадает.
Воровство? Подходит, это ей, конечно, было по силам.
Кюре? Раз лгунья сказала, что брат, значит — любовник. Ах, да… такой изъян я бы заметил. Ну, значит, будущий любовник, а пока — сообщник. Собирались общипать меня вдвоём. А может, и отравить?!
Вот так, задним числом и был придуман «состав преступления». Ведь в положении Атоса или сходят с ума, или находят себе оправдание.
Он — нашёл.
По-настоящему иррациональным его навязчивый страх становится позже, в «Двадцать лет спустя». То, что страх уже не за себя, а за сына — это деталь для особо чувствительных натур.
На самом деле «разделить» себя и своего единственного ребёнка — невозможно. Его жизнь — твоя. Его смерть — и твоя тоже.
Значит, всё — таки — за себя.
Есть такой безотказный приём школьного сочинения: кого из литературных героев вы хотели бы иметь другом? Мужем? Соседом?
Я сама долго не могла объяснить себе, почему друг-Атос мне как-то… не очень. При том, что этот друг ведь действительно всегда поможет — и даже одолжением это считать не будет!
Теперь, кажется, понимаю.
Всё, что бы ни делал граф, он делает не ради друзей, а ради себя. Такая вот у него душевная потребность — доказать самому себе, что он — лучший из людей. И если это можно доказать другим способом, зачем тогда друзья? Двадцать лет их не видел — и не искал!
И уж точно не хотела бы, чтобы друг сделал меня соучастницей убийства.
Конечно, изрядная доля эгоизма присуща каждому, ругать за это — смешно, но ведь и восхищаться невозможно.
Забавно — внешне самым самовлюблённым выглядит Портос, но именно он способен забыть о себе ради друзей. Вот это друг так друг!
А что касается миледи — так ей восхищаешься, как произведением искусства, не более. Она и задумана, как «квинтэссенция эгоизма», и никого любить не может просто по определению. Может быть, только сына, но и его — исключительно ради себя, ради СВОЕГО будущего.
Ведь однозначно скверных персонажей у Дюма просто нет — про них читать было бы неинтересно.
Это уметь надо было сделать, например, Бекингема — романтичнейшим влюблённым, Шеврез — милейшей плутовкой, Бофора — этаким неунывающим Насреддином…
А уж самый — самый белый и пушистый — король Карл! Просто не повезло бедняге с народом, не смогли, сиволапые, оценить его заоблачную высоту духа!
Сколько угодно можно над этим потешаться — но не перестанем читать и перечитывать. И ЛЮБИТЬ.
