Лена обнаружила сообщение в общем семейном чате, где раз в год обсуждали организацию маминого дня рождения, в половине восьмого утра, когда ещё не успела выпить кофе. Телефон лежал на тумбочке, и она потянулась к нему скорее по привычке, чем из интереса.
«Народ, у меня идея» — это была Катя, старшая сестра, большая любительница идей, которые обычно требовали от других людей денег, времени или нервов. Иногда всего сразу.
Лена приподнялась на локте и стала читать дальше.
«Маме в апреле шестьдесят пять. Надо сделать что-то особенное. Я тут думала-думала и вспомнила — она же всё время говорит про серёжки! Помните? Она их видела ещё три года назад в ювелирном на Садовой и до сих пор вспоминает. Золото, с маленькими бриллиантами. Давайте скинемся и купим! Будет отличный подарок».
Лена моргнула. Потом прочитала ещё раз.
Золото. С бриллиантами.
Она отложила телефон, встала, пошла на кухню, включила чайник, достала кружку — всё механически, пока в голове крутилась одна мысль: Катя точно не представляет, сколько это стоит. Или представляет, но надеется, что другие не представляют.
Чайник закипел. Лена насыпала кофе, залила кипяток, обхватила кружку обеими руками и снова взяла телефон. За то время, пока она ходила на кухню, в чате появилось ещё несколько сообщений.
Брат Димка: «О, отличная идея! Мама точно обрадуется».
Катя: «Правда? Я так и думала! Лен, ты как?»
Лена смотрела на экран и медленно пила кофе. Мама действительно говорила про эти серёжки. Говорила несколько раз — вскользь, без нажима, так, как говорят о вещах, которые считают для себя недостижимыми. «Ой, видела сегодня такую красоту в витрине» или «представляешь, есть такие серёжки, маленькие совсем, но какие изящные». Мама никогда ни о чём не просила напрямую. Это было в её характере — желать тихо, ненавязчиво.
И Лена, честно говоря, сама думала о подарке. Что-нибудь хорошее, достойное. Всё-таки шестьдесят пять — это не рядовой день рождения.
Но серёжки с бриллиантами — это другой разговор.
Она написала в чат: «Привет. Серёжки — хорошая идея. Но это дорого. Вы понимаете, что это тысяч тридцать-сорок минимум, а то и больше? На троих это по десять-пятнадцать тысяч с человека. Это нормально для вас?»
Отправила и стала ждать.
Катя ответила быстро — видно, сидела с телефоном в руках.
«Ну не совсем поровну. Мы с Димкой думали… ты же сейчас больше зарабатываешь? С тебя немного побольше, с нас немного поменьше. Всё равно будет общий подарок».
Лена поставила кружку на стол.
Вот оно.
Она так и думала. Не сразу, не с первой секунды, но где-то на периферии сознания мысль уже мелькала — почему именно сейчас Катя вспомнила про серёжки? Почему именно в этот год, после того как два месяца назад Лена получила повышение и они с мамой, конечно, разговаривали об этом, и мама, конечно, рассказала детям?
Димка добавил: «Ну да, Лен. Ты ж сейчас норм получаешь. Мы с Катей в минусе оба, сама знаешь. Ну что тебе, жалко?»
Лена встала из-за стола, подошла к окну. За окном было серое февральское утро, по стеклу ползли капли — не то дождь, не то просто сырость. Во дворе мужчина выгуливал маленькую серую собаку. Собака деловито обнюхивала бордюр.
Она думала.
У Кати действительно были сложности — муж год назад потерял работу, они затянули пояса, Катины слова «мы в минусе» были не просто фигурой речи. У Димки своя история: он открыл небольшой бизнес три года назад, бизнес шёл ни шатко ни валко, кредит висел, настроение у него последние месяцы было всегда чуть напряжённым. Лена знала всё это. Она не была чужой — и понимала, что у людей бывают черные полосы.
Но.
Она взяла телефон и написала Кате в личку, не в общий чат.
«Кать, давай честно. По сколько вы с Димкой готовы скинуться?»
Пауза. Потом ответ.
«Ну… тысяч по пять, наверное. Может, чуть больше. Зависит от цены».
Лена пересчитала. Если серёжки стоят, например, тридцать пять тысяч, а по пять с человека — это десять тысяч от сестры и брата вместе, то от неё ждут двадцать пять. Двадцать пять тысяч за «общий подарок», который будет преподнесён, как купленный ими втроём.
Она вернулась в общий чат и написала:
«Я рада, что у вас есть такая идея. Серёжки — правда замечательный выбор, мама будет в восторге. Но я не готова скидываться в таком формате».
Катя отозвалась почти мгновенно: «В каком смысле?»
«В смысле — если я плачу большую часть, это не совсем «мы скинулись». Это я купила подарок, а вы добавили немного сверху».
Димка: «Да, с тебя денег больше! А чего такого?! Ты ж богатая! Лен, ну ты чего. Нельзя так считать. Это же маме. Ты что, хочешь, чтобы она не получила хороший подарок?»
Лена перечитала это сообщение дважды. Нет, ты посмотри — она, оказывается, виновата в том, что мама может не получить хороший подарок. Не Катя с Димкой, у которых идея, но нет денег. Она.
«Я хочу, чтобы мама получила хороший подарок, — написала она. — Поэтому я сделаю ей свой подарок. Свой. Хороший».
Катя: «Это же глупо! Лучше один хороший общий, чем несколько по отдельности».
«Почему глупо?»
«Потому что так делают нормальные семьи. Вместе. Общий подарок».
Лена отложила телефон и долго смотрела в окно. Мужчина с серой собакой уже ушёл. Двор был пуст. Сырость на стекле собралась в дорожки и текла вниз.
Она думала о маме. О том, как мама звонит каждое воскресенье в одно и то же время — в половине двенадцатого, когда у неё уже убрано и сварен суп. О том, как мама никогда не жалуется, даже когда ей плохо, — Лена узнаёт это по голосу, по чуть более коротким фразам, по паузам в неожиданных местах. О том, как мама сказала про серёжки в первый раз: они вместе шли по Садовой, и мама остановилась у витрины, и Лена остановилась рядом, и мама сказала — «Смотри, какие» — и в её голосе было что-то нежное и немного грустное, то самое «это не для меня».
Лена тогда посмотрела на цену. Отвела взгляд. Промолчала.
Теперь она подняла телефон и написала в чат:
«Я подарю маме подарок сама. Какой — пока не скажу. Вы можете купить серёжки от вас двоих — это будет честно и красиво. Мама получит два подарка вместо одного. По-моему, это вообще прекрасно».
Несколько минут было тихо.
Потом Катя написала кое-что, отчего у Лены слегка свело желудок.
«Знаешь что, Лена. Я думала, ты изменилась после повышения в лучшую сторону. Но нет. Ты просто стала жадной. Тебе не жалко денег на кофе за триста рублей каждое утро, а на маму жалко».
Следом Димка: «Ну и дари свой подарок. Посмотрим, что ты там придумаешь. Главное, что мы хотели как лучше, а ты жмёшься! Забыла что ли, как мы тебе помогали? Катя тебе пальто дала в девятом классе, между прочим».
Лена медленно положила телефон на стол экраном вниз.
Пальто в девятом классе. Это было двадцать лет назад. Кате было пальто мало, оно перешло Лене — тёмно-синее, в клетку, Лена проносила его две зимы и была рада, потому что у мамы тогда совсем не было денег. Но это было двадцать лет назад.
Она встала, прошлась по квартире. Маленькая однушка, которую она снимала шесть лет и наконец выкупила в прошлом году — это тоже было, кстати, следствием повышения, вернее, нескольких лет упорной работы, которая к повышению и привела. Никто не видел этих лет изнутри. Никто не видел, как она бралсь за сложные проекты, задерживалась, переучивалась, несла ответственность за чужие ошибки, пока не добилась того, чтобы ошибок стало меньше. Видели только результат — новую должность и прибавку к зарплате.
И сразу нашли ей применение.
Она снова взяла телефон. Написала в чат — спокойно, без интонации:
«Я слышу вас. Я понимаю, что вы расстроены. Но я не собираюсь спорить о деньгах и о том, кто кому что давал двадцать лет назад. Моё решение остаётся прежним: я сделаю маме подарок отдельно».
Катя: «Как хочешь. Но знай, что это некрасиво».
Лена не ответила.
Лена, между тем, нашла тот ювелирный магазин на Садовой в интернете. Долго разговаривала с консультантом. Серёжки, которые мама видела три года назад, в той же модели уже не было, но была похожая — золото, маленькие бриллианты в форме капли, очень изящные, именно такие, какие мама назвала бы красивыми. Лена смотрела на них на сайте долго. Потом поехала посмотреть вживую.
В магазине было тихо и пахло чем-то лёгким — то ли деревом, то ли чем-то ещё. Консультант, молодая женщина с убранными назад волосами, вынула серёжки из витрины и положила на белый бархат. Лена смотрела на них и думала о маме.
— Берёте? — спросила консультант негромко.
— Беру, — сказала Лена.
День рождения был в субботу. Приехали все — Катя с мужем и детьми, Димка с подругой, Лена. Мама открыла дверь в нарядном платье — она всегда наряжалась, когда собиралась семья, и всегда немного смущалась этого, будто боялась, что её сочтут тщеславной. Обнимала по очереди, суетилась, говорила «проходите-проходите, всего наготовила, как всегда много».
Стол был накрыт. Было шумно. Дети Кати носились по квартире, Димкина подруга помогала маме на кухне, муж Кати рассказывал что-то про машину.
Лена сидела рядом с мамой и думала, что вот так и должно быть — этот шум, эта суета, запах маминого пирога, старая скатерть с вышитыми по краям цветами.
Потом пришло время подарков.
Катя вынула коробочку — маленькую, в бархате, перевязанную лентой — и протянула маме с видом человека, который долго готовился к этому моменту.
— Мама, это от нас с Димой. Открывай.
Мама развязала ленту, открыла крышку и замерла.
— Господи, — сказала она тихо.
В коробочке лежали серёжки — другие, не те, которые купила Лена. Небольшие, серебряные, с голубыми камушками. Красивые. Намного скромнее, чем мама мечтала, но красивые.
— Это… это же серёжки, — сказала мама, и голос у неё был такой, каким она говорила о вещах, которые её трогают.
— С бриллиантами не получилось, — сказал Димка немного виновато. — Но эти тоже хорошие. Нам понравились.
— Они замечательные, — сказала мама. — Дети, ну зачем вы тратитесь.
Лена смотрела на маму и думала: вот, значит, как вышло. Они купили другие. Без неё купили, сами, что смогли. Может, и обиделись по-настоящему — или может, поняли что-то.
Потом она достала свою коробочку.
— И от меня, мам.
Мама посмотрела удивлённо — она не ожидала отдельного подарка. Взяла, открыла.
И долго молчала.
Серёжки лежали на белом бархате — тонкое золото, маленькие бриллианты каплями, именно то самое, о чём мама говорила и что давно считала невозможным для себя.
— Лена, — сказала мама наконец. Голос у неё был странный.
— Это те самые, мам. Ну, похожие на те. Которые ты видела на Садовой.
Мама смотрела на серёжки и ничего не говорила. Потом подняла глаза на Лену, и Лена увидела, что мама сейчас заплачет — не от горя, а от того, от чего плачут, когда что-то неожиданно оказывается возможным.
— Я же просто так говорила, — сказала мама. — Я не просила.
— Я знаю, — сказала Лена. — Поэтому и решила их подарить.
За столом было тихо почти минуту — редкость при детях Кати, которые обычно не позволяли тишине существовать дольше трёх секунд подряд.
Катя смотрела на серёжки. Выражение её лица было сложным — там было что-то похожее на досаду, и что-то похожее на признание, и ещё что-то, что Лена не смогла до конца разобрать. Димка молчал.
— Красивые, — сказала наконец Катя. Негромко.
— Очень, — согласилась Лена.
Потом был торт, и свечи, и мама загадала желание и задула их с первого раза, и все засмеялись и зааплодировали. Дети Кати требовали по второму куску. Димкина подруга оказалась очень смешной и рассказывала истории про свою работу в ветеринарной клинике. Муж Кати разговорился с Леной о каком-то сериале, который они оба смотрели.
Стало теплее. Натянутость, которую Лена чувствовала с февраля, не исчезла совсем, но как-то сдвинулась, потеряла прежнюю остроту. Может быть, потому что подарки уже подарены и спорить было не о чем. Может быть, потому что торт был очень хорошим — мама пекла его каждый год, и каждый год он был одинаково хорошим, и это была одна из тех констант, которые держат всё остальное.
Уже вечером, когда гости начали собираться, мама поймала Лену в коридоре. Взяла её за руку — двумя руками, как делала, когда Лена была маленькой и мама хотела сказать что-то важное.
— Лена.
— Мам.
— Это же очень дорого, — сказала мама тихо. — Ты не должна была.
— Всё нормально.
— Нет, подожди. — Мама не отпускала руку. — Я знаю, что вы собирались сделать подарок вместе. Что-то случилось?
Лена подумала секунду.
— Не важно, мам. Правда.
— Важно, — сказала мама. — Я ваша мать, я чувствую.
Лена смотрела на маму — на морщины у глаз, на седые волосы, убранные сегодня особенно аккуратно, на это лицо, которое она знала всю свою жизнь и которое всегда, при любых обстоятельствах, смотрело на неё с какой-то тихой бесконечной добротой.
— Мы немного поспорили о подарке, — сказала она наконец. — Ничего серьёзного. Всё хорошо.
Мама смотрела на неё.
— Ты молодец, — сказала она наконец. — Ты всегда была упрямая. Это правильно.
Лена засмеялась — неожиданно для себя.
— Упрямая?
— Упрямая, — подтвердила мама и немного улыбнулась. — Твой отец говорил: эта девочка знает, чего хочет. Это хорошо.
Она отпустила руку Лены. Пошла в комнату прощаться с остальными.
Лена стояла в коридоре и смотрела ей вслед.
В метро домой, в пустом вечернем вагоне, она достала телефон. В чате было тихо. Она не стала ничего писать.
Потом телефон завибрировал — личное сообщение от Кати.
Лена открыла.
«Серёжки красивые. Мама была счастлива. Ты правильно сделала».
Больше ничего. Ни извинений, ни объяснений. Просто это.
Лена смотрела на сообщение некоторое время. Потом написала: «Спасибо».
Отправила. Убрала телефон.
За окном вагона мелькали огни тоннеля — оранжевые, равномерные, один за другим. Поезд шёл ровно. Вагон покачивался.
Лена думала о маме и о серёжках с бриллиантами, которые теперь лежат в маминой шкатулке. Мама наденет их в следующий раз, когда соберется куда-то — куда-нибудь, куда надевают лучшее. Или, может быть, просто наденет в воскресенье, просто так, просто потому что они есть и они красивые. Это, подумала Лена, правильно.
Поезд замедлился, двери открылись, и она вышла.
