— Тонечка, мы тут с отцом посовещались и приняли решение. Дачу мы на Верочку переписываем. Ей нужнее. А мы, как совсем сдадим, к тебе переедем. Ты же у нас женщина сильная, ты справишься!
Антонина Васильевна, пятидесяти шести лет от роду, заведующая мебельным складом и женщина титанической моральной устойчивости, поперхнулась чаем. Печенье «Юбилейное», до этого мирно размокавшее в чашке, тоскливо булькнуло и пошло ко дну, символизируя рухнувшие надежды на спокойную старость среди собственных георгинов.
Она медленно поставила чашку на стол, покрытый клеенкой в жизнерадостный подсолнух, и внимательно посмотрела на родителей. Мама, Тамара Ильинична, смотрела на старшую дочь с выражением святой великомученицы, совершившей подвиг во имя человечества. Папа, Виктор Петрович, старательно изучал узор на обоях, делая вид, что он тут вообще мимо проходил, а дачу переписали какие-то залетные гусары.
— Так, — Антонина промокнула губы салфеткой. — Давайте уточним диспозицию. Дачу — Верочке. А вас, со всеми вашими радикулитами, давлениями и любовью к сериалам на максимальной громкости — мне. Я ничего не перепутала?
— Ну а как ты хотела?! — мгновенно перешла в наступление Тамара Ильинична. — Мы — одна семья! «Свои люди — сочтемся», как говорится! У Верочки же ничего нет. Она скитается по съемным углам, натура утонченная, творческая… А у тебя — стабильность! Двушка!
Антонина мысленно застонала. Двушка. Родная, выстраданная двушка на окраине, за которую она пятнадцать лет платила ипотеку. Пятнадцать лет, Карл! Пятнадцать лет Антонина питалась пустыми макаронами, штопала колготки и носила пуховик, в котором была похожа на уставшего пингвина. За эти годы она ни разу не была на море, зато в совершенстве овладела искусством варить суп из топора и лепить пельмени из куриной шкурки и силы воли.
А Верочка в это время «искала себя». В свои сорок три года младшая сестра Антонины была профессиональной искательницей. Она писала абстрактные картины (которые почему-то напоминали пятна от зеленки на ковре), лепила горшки из глины и принципиально не работала по графику, потому что «офис убивает в ней женщину».
— Мам, — Антонина постаралась, чтобы голос звучал ровно. — А ничего, что на этой даче последние лет десять пашу только я? Ничего, что я в прошлом году за свои деньги там крышу перекрыла? Рубероид, между прочим, нынче стоит столько, что им можно вместо обоев гостиную обклеивать. А скважина? А новый насос?
— Ой, ну началось! Мещанство какое-то! — всплеснула руками мать. — Все в деньги переводит! Ты же для семьи старалась! Или тебе для родной сестры куска шифера жалко? Как в кино, честное слово: «Какая гадость эта ваша заливная рыба!». Только у тебя вместо рыбы — жадность!
Отец, поняв, что буря неизбежна, кашлянул:
— Тоня, ну ты пойми… Верочка слабенькая. А ты — как танк. Ты и нас вытянешь, и себя. Только наш человек может так стойко переносить трудности!
Антонина посмотрела на эту святую простоту. Вот это, конечно, шедевр отечественной кухонной логики. Гениальная схема, достойная лучших умов: подарить недвижимость тому ребенку, который в жизни тяжелее кисточки ничего не поднимал, а техническое обслуживание дарителей повесить на того, кто всю жизнь тащит воз.
— Ясно, — кивнула Антонина. — Дарственную уже оформили?
— Вчера забрали документы, — гордо отрапортовала мать.
— Поздравляю. Совет да любовь. Я пойду, пожалуй. У меня там стирка не развешена.
Она вышла из родительской квартиры в состоянии легкой контузии. В голове крутилась мысль, достойная Михаила Задорнова: только наши люди могут инвестировать в младшего ребенка любовь, а со старшего требовать дивиденды.
На следующий день Антонина Васильевна взяла отгул. Ей нужно было подумать. А думалось ей лучше всего в движении.
Она села в свою старенькую, но бодрую малолитражку и поехала на дачу. Нужно было забрать кое-какие вещи.
Калитка была открыта. На крыльце свежеподаренной фазенды стояла Верочка. Младшая сестра была облачена в льняной балахон, делавший ее похожей на привидение с тяжелой судьбой, и вдохновенно размахивала руками, объясняя что-то хмурому мужику в спецовке.
— Вера, привет, — Антонина закрыла за собой калитку. — А что это у нас тут за симпозиум?
— Ой, Тонечка! — Верочка радостно захлопала ресницами. — А я тут ландшафтного дизайнера вызвала! Мы будем делать зону релаксации. Вот эти все твои грядки с помидорами мы сносим. Здесь будет альпийская горка, а там — пруд с карпами!
Антонина посмотрела на свои грядки. Чернозем, который она лично таскала ведрами, заботливо высаженная рассада, идеальные, ровные ряды…
— Пруд с карпами, говоришь? — ласково спросила Тоня. — А оплачивать банкет кто будет? Карпы нынче прожорливые пошли.
— Ну, я думала… — Верочка сделала глазки кота из «Шрека». — Ты же мне поможешь? Как старшая сестра. У меня сейчас временные финансовые трудности, творческий кризис…
— Помогу, — кивнула Антонина. — Обязательно. Прямо сейчас и начну.
Мужик в спецовке, почуяв неладное, тихонько растворился в пейзаже. Антонина решительно зашагала к сараю.
— Тоня, ты куда? — засеменила следом сестра.
— Проводить инвентаризацию, Верочка.
Антонина открыла сарай. Вытащила новенький триммер для травы, купленный месяц назад. Затем — дорогую шведскую бензопилу. Следом на свет божий появился ящик с элитными семенами и удобрениями.
— Эй, ты зачем это берешь? — возмутилась художница.
— Мое, — коротко бросила Антонина, загружая добро в багажник машины. — Чеки в бардачке лежат.
Затем она зашла в дом. Сняла со стены микроволновку. Скрутила дорогой фильтр для воды из-под раковины. Свернула в рулон шикарный ортопедический матрас, который заказывала специально для своей больной спины.
— Антонина, ты в своем уме?! — голос Верочки дал петуха. — Как я без микроволновки?! В чем я буду греть веганские сосиски?!
— На костре, Верочка. Романтика! — Антонина кряхтя запихивала матрас в салон. — «Руссо туристо, облико морале!». Пруд выкопаешь, костер разведешь. Единение с природой — это же так полезно для творческой чак… тьфу, для вдохновения!
Напоследок Антонина подошла к щитку и выкрутила пробки.
— Свет я на себя оформляла, договор расторгну завтра. Переоформляй на свой паспорт. Долгов там нет, я вчера всё оплатила. Насос в скважине я пока оставляю, так и быть, но если сломается — чинишь сама. Счастливо оставаться, помещица!
Дома Антонина Васильевна достала тетрадь, в которой вела домашнюю бухгалтерию. Она села за стол, вооружилась калькулятором и начала считать.
Ежемесячно она оплачивала родителям коммуналку (около пяти тысяч). Раз в неделю затаривала им холодильник мясом, сыром, хорошим чаем и фруктами (еще тысяч пятнадцать в месяц). Дачные взносы, налоги, электричество, мелкий ремонт — всё это тоже стабильно тянуло деньги из ее кошелька.
Антонина посмотрела на итоговую цифру. Сумма получалась такая, что на нее можно было смело брать билеты в санаторий. Каждый месяц.
— Ну что ж, — сказала она вслух самой себе. — Свои люди — сочтемся.
В субботу Антонина приехала к родителям с традиционным визитом. Тамара Ильинична и Виктор Петрович сидели на кухне и ждали «доставку».
Антонина поставила на стол два пакета из самого дешевого супермаркета «для экономных».
Мать заглянула внутрь и изменилась в лице.
— Тоня… А это что? Где сервелат? Где сыр с дырками? Что это за макароны серые, как портянки? И почему чай в пакетиках, да еще и трухой пахнет?
Антонина присела на табуретку и тяжело вздохнула.
— Кризис, мама. Экономим. Вы же сами сказали, что вы скоро ко мне переедете, и мне за вами ухаживать придется. А старость — дело дорогое. Лекарства, сиделки, массажи… Вот я и начала формировать финансовую подушку безопасности.
— Какую подушку?! — возмутился отец. — Мы еще ого-го!
— Вот и отлично, — улыбнулась Антонина. — Значит, макароны по-флотски усвоятся замечательно. Кстати, квитанции за квартиру я вам на тумбочке оставила.
— Как квитанции? — опешила мать. — Ты же всегда платила!
— Платила, — согласилась Тоня. — Пока была потенциальной наследницей дачи. А теперь я просто старшая дочь с ипотечным прошлым. У меня бюджет трещит. Пусть Верочка платит, она теперь с недвижимостью.
— Да откуда у Верочки деньги?! — взвизгнула мать. — Она же только на краски и холсты тратится!
— Ну, пусть продаст пару холстов. Искусство должно требовать жертв, — парировала Антонина. — Ладно, мне пора. У меня сегодня по плану генеральная уборка и ванна с солью.
Прошел месяц.
Бытовой реализм обрушился на семейство с грацией асфальтоукладчика.
Верочка, оставшись без бесплатного снабжения, быстро поняла, что дача — это не только пение птичек и альпийские горки, но и счета за свет, вывоз мусора и взносы в СНТ. Председатель товарищества, суровый мужик по фамилии Кабанчук, творческих порывов не понимал и требовал деньги резко, с использованием выразительной русской лексики.
В добавок ко всему, на даче потекла крыша. В той самой пристройке, которую Антонина собиралась перекрывать этим летом. Верочка, пытаясь спасти свои холсты, полезла на чердак, провалилась ногой сквозь трухлявые доски и теперь хромала, проклиная «эту деревенскую глушь».
Родители тоже пребывали в легком шоке. Серые макароны не лезли в горло. Пенсия, которая раньше целиком уходила на подарки Верочке и покупку ненужной ерунды из телемагазинов, теперь стремительно таяла в кассах ЖЭКа и продуктовых магазинов.
Телефон Антонины звонил регулярно.
— Тоня, — жалобно пела в трубку мать. — Папе нужны новые ботинки…
— Мам, в шкафу стоят отличные осенние туфли, я ему три года назад покупала. Почти не ношеные.
— Но они немодные!
— Мам, папе семьдесят два. Перед кем ему модой щеголять? Перед голубями в парке? Пусть носит.
В следующий раз звонила Верочка:
— Тонь, тут насос сломался… Воды нет вообще. Я уже три дня не мылась!
— А ты сходи с ведром на колонку, на соседнюю улицу, — советовала Антонина, попивая капучино в уютном кафе. — Знаешь, как мышцы рук укрепляет? Прямо фитнес бесплатный. И для экологии полезно.
Напряжение росло. В один из дней грянул гром.
Антонина сидела дома и смотрела старое кино. По телевизору как раз показывали «Бриллиантовую руку», когда в дверь настойчиво позвонили.
На пороге стояла делегация: родители в полном составе и заплаканная Верочка.
— Проходите, — Антонина посторонилась, пропуская гостей в свою чистую, светлую прихожую.
Делегация сгрудилась на кухне.
— Тоня, мы так больше не можем, — начал отец, нервно теребя кепку. — Это невыносимо.
— Что именно? — вежливо уточнила Антонина, ставя на стол чайник и банку с дешевым печеньем. (Дорогие конфеты она благоразумно спрятала в шкафчик).
— Всё! — выпалила мать. — Верочка на даче чуть не погибла! Там мыши! Там крыша течет! Там за свет долг пришел такой, что у меня давление подскочило!
— А я тут при чем? — Антонина изобразила искреннее удивление. — Дача Верочкина. Пусть решает проблемы. Она же хозяйка.
— Я не хочу быть хозяйкой! — зарыдала Верочка, размазывая по лицу остатки туши. — Я хочу творить! А там надо траву косить и Кабанчуку деньги сдавать! Я решила ее продать!
Антонина внутренне подобралась. Вот оно. Поворотный момент.
— Продать? — протянула она. — Интересное решение. И почем нынче родительское гнездо?
— Да не можем мы ее продать! — в сердцах хлопнул по столу отец. — Мы когда дарственную оформляли, нотариус нам посоветовал пункт внести… Что без нашего с матерью согласия, при нашей жизни, Верочка продать дачу не имеет права! Мы же думали, она там жить будет, нас на лето забирать…
Антонина не выдержала. Она засмеялась. Смеялась она долго, до слез, откинувшись на спинку стула. Ситуация была настолько комичной в своей жизненной правде, что никакому сценаристу в голову бы не пришло.
— Ой, не могу… — вытирая слезы, выговорила Тоня. — То есть, вы подарили ей чемодан без ручки. Нести тяжело, а выбросить — вы не разрешаете. Гениально! Шах и мат, господа!
Родители сидели красные, как вареные раки. Верочка тихо скулила в бумажный платок.
— Тонечка, доченька… — мать сменила гнев на милость и перешла на заискивающий тон. — Ну ты же умная женщина. Ну давай все вернем как было! Ты снова будешь дачей заниматься… Мы договор расторгнем…
Антонина резко перестала смеяться. Лицо ее стало серьезным и жестким.
— Нет, мама. Как было — уже не будет.
Она встала, подошла к окну. На улице шел мелкий осенний дождь.
— Знаете, я ведь всю жизнь пыталась заслужить вашу любовь. Думала: вот сейчас я еще больше заработаю, еще лучше ремонт сделаю, еще вкуснее продуктов привезу — и вы наконец-то поймете, что я не просто «ломовая лошадь», а ваша дочь. Которую тоже можно просто любить. Не за то, что она тянет все проблемы, а просто так. Как Верочку.
В кухне повисла тяжелая, густая тишина. Только старый холодильник мерно гудел в углу.
— Но вы сделали свой выбор, — спокойно продолжила Антонина. — Вы оценили мой труд в ноль. Вы решили, что мои деньги, мое время и мое здоровье — это ресурс, который принадлежит семье по умолчанию. А недвижимость — это для «слабеньких». Так вот, дорогие мои. Слабенькая теперь у нас с недвижимостью. А сильная умывает руки.
— Ты что же, от родителей отказываешься? — ахнул отец.
— Ни в коем случае, — Антонина повернулась к ним. — Если вам понадобится врач — я вызову. Если нечего будет есть — я куплю вам пакет гречки и пачку сосисок. С голоду не умрете. Но оплачивать ваши капризы, ремонтировать дачи и тащить на себе вашу великовозрастную художницу я больше не буду.
— А если мы заболеем и сляжем?! — пошла с козырей мать. — Кто за нами утки выносить будет?! Мы же на тебя рассчитывали!
— А вот тут, маменька, вступает в силу закон справедливости, — Антонина мстительно улыбнулась. — Квартира ваша кому отписана по завещанию? Верочке? Вот. Дача чья? Верочкина. Так что утки, клизмы и стаканы с водой — это теперь ее прямая обязанность. По закону и по совести.
Верочка при слове «утки» побледнела так, что стала сливаться со своим льняным балахоном.
— Я не смогу… Меня тошнит от вида крови… У меня тонкая душевная организация!
— Ничего, Вер, — похлопала ее по плечу Антонина. — Купишь прищепку на нос. Творческие люди ко всему привыкают. Можешь потом картину написать: «Метаморфозы сыновнего долга в условиях суровой реальности». Продашь дорого.
Они ушли через полчаса, поняв, что пробить броню Антонины Васильевны не получится.
Тоня закрыла за ними дверь, щелкнула замком и прислонилась к холодному металлу. На душе было пусто, но эта пустота была какой-то звенящей, свежей. Как воздух после грозы.
Она пошла на кухню, выкинула в мусорное ведро дешевое печенье, достала из заначки банку хорошего кофе и сварила себе ароматную порцию в турке.
Жизнь продолжалась.
Дача так и осталась висеть на Верочке мертвым грузом. Продать ее родители не давали (из принципа «это же родовое гнездо!»), а содержать у младшей сестры не было ни денег, ни желания. В итоге участок потихоньку зарастал бурьяном, а председатель Кабанчук регулярно писал Верочке гневные сообщения в мессенджер, от которых та вздрагивала и пила валерьянку.
Родители, поняв, что халява закончилась, как-то резко подобрались. Оказалось, что их пенсии вполне хватает на нормальную еду, если не спонсировать покупку «эксклюзивной глины» для младшенькой. Папа даже устроился вахтером в соседнюю школу на полставки — чтобы не сидеть дома под тяжелым взглядом матери.
А Антонина… Антонина Васильевна впервые за пятнадцать лет купила себе путевку в Кисловодск. На те самые деньги, которые раньше уходили на рассаду, рубероид и оплату чужих счетов.
Она гуляла по парку, пила минеральную воду, дышала горным воздухом и думала о том, что бытовой реализм, конечно, штука суровая. Но иногда он расставляет всё по своим местам лучше любого сказочного хэппи-энда.
И только наши люди, пройдя через огонь, воду и медные трубы родственных отношений, могут наконец-то понять: чтобы начать жить для себя, нужно просто вовремя перестать быть удобной…
