Главный герой звонит в грузинский город Телави, а попадает в Тель-Авив. Трубку берет его бывший соотечественник, советский еврей-эмигрант, уроженец другого грузинского города – Кутаиси.
Как такое могли показать в советском фильме «Мимино», снятом на главной киностудии страны «Мосфильм» в 1977 году? Почему не вмешалась вездесущая, но далеко не всегда адекватная советская цензура?
Помните этот момент? Валико Мизандари, он же Мимино (Вахтанг Кикабидзе), став пилотом международных линий, оказывается в Западном Берлине. Здесь он покупает зеленого игрушечного крокодила для своего друга Рубика Хачикяна (Фрунзик Мкртчян) из армянского города Дилижан. И на радостях решает позвонить армянину прямо из-за границы.
Приходит на пункт международной телефонной связи и просит заказать телефонный разговор с Дилижаном. Но западноберлинская телефонистка не может соединить, нет такой географической единицы в их базах данных. Разочарованный Мимино решает сделать звонок в свой родной город Телави и спрашивает телефонистку. Та даже, не проверяя, сразу же кивает, с Телави можно.
Валико берет трубку, но вместо земляка из Телави его собеседником на том конце провода оказывается абонент из Тель-Авива. Телефонистка немного перепутала…
Это действительно прекрасная находка Георгия Данелия. Но на дворе, между прочим, 1977-й год.
С Израилем у СССР даже нет дипломатических отношений. Более того эта страна – враг всего социалистического лагеря! Советские газеты клеймили Тель-Авив, называя израильтян «сионистами», «агрессорами» и даже «фашистами».
Подпись к рисунку:
экспанСИОНИСТЫ
И, тем не менее, разговор с Тель-Авивом, совсем не обличающий, а наоборот, милый и душевный, был показан советским зрителям на большом экране!
Сколько раз я рассказывал на канале о том, как советская цензура «докапывалась» до самых невинных моментов в наших фильмах, вырезала безобидные сцены и лишенные какой-либо двусмысленности диалоги. А тут задушевная беседа, да еще и с песней, с бывшим советским гражданином (пусть и незримым, на том конце провода), который посмел эмигрировать (т.е. сбежать) из СССР на «историческую родину».
Как такое вообще допустила советская цензура?
Во-первых, тут вопрос к худсовету «Мосфильма». Этот момент был заранее прописан в сценарии, но нареканий у коллег режиссера не вызвал. Сценарий утвердили без правок.
Во-вторых, изначально телефонная беседа Мимино с грузинским евреем Исааком, абонентом в Израиле, имела еще больший хронометраж. И получила продолжение – в следующей сцене Исаак по просьбе Мимино перезванивает в Телави, а там услышав про Тель-Авив, в ужасе отказываются разговаривать. И обе эти сцены были отсняты и озвучены в полном объеме.
Но тут все-таки вмещалась советская цезура. Причем на самом высоком уровне: директор «Мосфильма» Николай Сизов и председатель Госкино СССР (он же негласно – «министр кинематографии») Филипп Ермаш.
Одно только слово любого из этих начальников могло отправить «на полку» любой фильм, лишить работы (по крайней мере, на центральных киностудиях) любого режиссера. Впрочем, они оба, к счастью, не были самодурами. Но «политику партии» чувствовали очень четко.
Еще не законченный фильм «Мимино» был отобран для участия в Московском международном кинофестивале 1977 года, в итоге он даже получит главный приз, разделив его с венгерской лентой «Пятая печать» и испанской картиной «Конец недели».
Так вот Ермаш настоял, чтобы из фестивальной версии «Мимино» Данелия вырезал все моменты, связанные с Тель-Авивом. Георгий Николаевич категорически отказался, заявив, что пусть его детище «кладут на полку», менять он ничего не будет.
Но Сизов объяснил строптивому режиссеру, что «на полку» кладут только готовые, законченные ленты, а в случае с незаконченной картиной производство просто остановят, персонал рассчитают, а дефицитные цветные пленки смоют, записи реплик и песен на магнитных носителях размагнитят, чтобы использовать их для другого фильма. И тогда от «Мимино» не останется ничего, кроме фотографий со съемок.
В итоге договорились, что для кинофестиваля фильм пойдет в усеченной версии без упоминания Тель-Авива, а для советских зрителей картину выпустят целиком.
Данелия согласился, но когда напечатали копии для проката в советских кинотеатрах, оказалось, что диалог Мимино и Исаака хотя и присутствовал, но был существенно обрезан. Вырезали финал телефонного разговора, где главный герой проговорил все деньги с Израилем и был вынужден возвращаться в отель пешком.
Ну а звонок из Тель-Авива в Телави вообще бесследно исчез из картины.
Но главное, грузинский еврей в Израиле был показан (точнее озвучен, потому что в кадре его нет, только голос в трубке), так вот, грузинский еврей-эмигрант был показан советскому зрителю, как оступившийся бедолага, страдающий и скучающий по своей настоящей Родине.
По Советской Грузии!
И это вполне укладывалось в логику коммунистической пропаганды. «Правда» и другие советские газеты рассказывали своим читателям, что наши эмигранты сидят в Израиле без работы и без денег, никому там не нужны, и мечтают вернуться обратно в СССР…
«Мимино» вышел в советский прокат 27 марта 1978 года. Я тогда был совсем маленький и ленту не видел. Хотелось бы услышать людей, который именно в те годы посмотрели фильм в кинотеатрах.
Как советская публика конца 70-х реагировала на разговор с Тель-Авивом?
