В восемнадцать лет этот фильм мне казался комедией про дерзкого парня, который ставит на место скучных взрослых. Сейчас, когда мне глубоко за тридцать, я смотрю на тот же экран и вижу другое. Историю о том, как целое поколение стояло на перепутье и так и не выбрало дорогу.
Почему «Курьер» не отпускает спустя сорок лет
Фильму скоро четыре десятка. Мир изменился до неузнаваемости. Казалось бы, история Ивана Мирошникова должна была остаться в восьмидесятых, вместе с очередями за колбасой и журналом «Юность».
Но «Курьер» продолжает цеплять. Вопросы, которые мучили нас в восемнадцать, не устарели. Кем быть. Во что верить. Как не стать теми, кого презираешь. В середине восьмидесятых они стояли особенно остро. Старая идеология развалилась, новой еще не появилось. Молодежь оказалась в пустоте: свобода вроде есть, а что с ней делать — непонятно.
Сегодня картина зеркальная. У наших детей возможностей столько, что голова идет кругом. А растерянность та же. Мои дети порой напоминают мне того самого курьера, которому вручили пакет, но забыли сказать адрес.
Иван Мирошников — одинокий герой, которого мы тогда не разглядели
Иван только что окончил школу. Экзамены в институт провалил не от глупости, а потому что поступал ради мамы, не ради себя. Устроился курьером в журнал «Вопросы познания» и стал ждать призыва в армию. Ни плана, ни цели, ни особого желания их искать.
Тогда я восхищалась: дерзкий, свободный, никому ничего не должен. Он врал с каменным лицом, разыгрывал окружающих, говорил взрослым неудобное. Помните, как в редакции он говорил: «Я мечтаю, чтобы коммунизм победил на всей земле», — и всем было ясно, что ни о каком коммунизме он не думает.
Пересмотрев фильм сейчас, я увидела за дерзостью совсем другое — одиночество. Ивану не с кем поговорить. Мама, которую играет Инна Чурикова, любит его, но не слышит. Отец ушел к другой женщине и улетел в Африку. Друзья рядом, но не вглубь.
Раньше я проматывала одну тихую сцену. Ивану снится храм без дверей, внутри — бюст отца. «Как дела, сынок?» — «Все нормально, папа». И тишина. Он приходит к отцу во сне, потому что наяву прийти некуда. Мальчик, которого мы считали наглым и самодостаточным, отчаянно искал того, кто подскажет, как жить. И не нашел.
При пересмотре меня поразила сцена, которая родилась случайно на съемках. Шахназаров заметил, как Федор Дунаевский наигрывает на гитаре, посадил рядом Чурикову, и они запели «Землю в иллюминаторе» без репетиции. Чурикова не знала слов, подхватывала как могла.
Мать и сын тянут одну песню, но каждый слышит свое. Она — тоску по уходящей жизни. Он — пустоту впереди. Два одиночества рядом, и между ними расстояние, которое не сократить. В восемнадцать лет я этого не расслышала.
Конфликт поколений в «Курьере» — время разное, растерянность та же
По ходу фильма Иван оказывается среди совершенно непохожих сверстников. С одной стороны — дети профессоров, студенты МГУ, рассуждающие о моде и заграничных поездках. С другой — ребята с района, танцующие брейк под «Rockit» на пустырях между панельных домов. И те, и другие плывут по течению, просто в разных водах.
Катя, дочь профессора Кузнецова, за родительским столом вдруг выпаливает: «Хочу ехать в красной спортивной машине с магнитофоном и маленькой собачкой!» Тогда мне казалось, она бунтует. Сейчас понимаю: она пересказывала картинку из какой-то заграничной мелодрамы. Ее мечта не была ее собственной. Как и у многих из нас.
А монолог героя Владимира Меньшова? Друг профессора в отчаянии рассказывает, как его сын пьет сгущенку прямо из банки: «Он может не отвечать, но пусть он скажет!» Мы смеялись. А за нелепостью стояла боль отца, потерявшего контакт с ребенком. Мальчик пил из банки, как герои американских фильмов. В этом копеечном жесте уместилась жажда другой жизни, до которой взрослым не было дела.
Если заменить сгущенку на тикток, а скейтборд на самокат, ничего принципиально не изменится. Старшие не понимают младших. Младшие не желают объясняться. Шахназаров снял об этом в восемьдесят шестом, а Тургенев написал в тысяча восемьсот шестьдесят втором. Этот разлом не стареет, потому что его невозможно починить. Можно только прожить.
Финал фильма «Курьер», который я раньше не понимала
Последняя сцена не давала мне покоя еще в юности, но по другим причинам. Иван снимает отцовское пальто и отдает другу Базину: «Носи и мечтай о чем-нибудь великом». Красивые слова, за которыми пустота. Само «великое» так и не обрело очертаний.
На пустыре он встречается взглядом с солдатом, вернувшимся из Афганистана. Медали, шрам, тяжелые глаза. Два человека по разные стороны улицы. Один еще мальчик, который отшучивается от жизни. Другой уже видел то, от чего не отшутишься.
В юности я думала: Иван повзрослеет, армия его изменит. Сейчас вижу в этом финале предупреждение. Впереди лежали не просто два года службы. Впереди были девяностые, которые перемололи и тех, кто мечтал о великом, и тех, кто мечтал о красной машине.
Одна деталь перехватила мне горло. Владимир Смирнов, сыгравший Базина, того самого друга, которому Иван завещал мечтать, погиб в бандитской разборке. Фраза «мечтай о великом» стала эпитафией. И не только ему.
«Мы перебесимся и станем такими же, как вы», — говорил Иван взрослым за столом. В восемнадцать лет я слышала в этом вызов. Пересматривая фильм сейчас, слышу горечь. Он оказался прав.
Мы действительно стали такими же. Надели пальто по размеру, научились ценить хорошую обувь, перестали танцевать на пустырях. Саванны с леопардами, которые снились Ивану среди бетонных коробок, нам больше не снятся.
А «Курьер» до сих пор задает вопрос, на который мы так и не ответили: о чем мы мечтаем теперь, когда пальто у нас есть?
