Иногда ты понимаешь, что твоя жизнь — это не совсем твоя жизнь. Что где-то между первым будильником и последним «спокойной ночи» она незаметно стала чьей-то ещё. Мужа. Свекрови. Бублика — ну, раз уж честно. Я поняла это, сидя на полу с подвёрнутой ногой, со слезами на щеках и старой тетрадью в руках. Тетрадь была в клеточку, с выцветшей обложкой цвета морской волны, и я не открывала её лет пятнадцать. А может, и больше. Внутри жила другая Наташа — та, что ещё не знала, как всё обернётся, и мечтала с такой лёгкостью, словно мечты ничего не стоят. Или, наоборот, стоят того, чтобы за них отдать всё.
Но это — конец истории, а не начало. Началось всё на свадьбе.
Свадьбу играли в «Уюте» — банкетный зал на окраине, с золотыми шарами и ведущим, который шутил про тёщу раз в двадцать минут по расписанию. Дальние родственники Арсения — Петька и его Диана — женились после пяти лет совместной жизни, и всё вокруг было пронизано ощущением праздника чужого, но искреннего. Наташа сидела рядом с мужем, ела салат «Мимоза» и думала о том, что надо не забыть позвонить в понедельник по поводу страховки.
Арсений был в хорошем настроении — смеялся, тянулся к закускам, хлопал Петьку по плечу. Свекровь Валентина Михайловна сидела напротив в своём бордовом платье, с видом человека, знающего что-то важное, чего не знают остальные. Это Наташу всегда немного настораживало. Свекровь редко улыбалась просто так.
В чём дело, стало понятно во время второго тоста.
Валентина Михайловна встала, звякнула ложечкой о фужер, откашлялась с достоинством. В зале притихли.
— Дорогие Петенька и Диночка, — начала она голосом, каким читают важные государственные документы, — наша семья хочет преподнести вам подарок. Не просто подарок — мечту. Потому что молодость — это время мечтать, а мечты должны сбываться.
Наташа почувствовала, как Арсений чуть напрягся рядом. Совсем чуть-чуть. Как струна, которую только чуть тронули.
Валентина Михайловна извлекла из сумочки конверт — красивый, с золотым тиснением — и торжественно вручила жениху. Петька вскрыл, вытащил бумагу, прочитал и уставился на неё так, словно та написана на незнакомом языке.
— Это… круиз? — сказал он неуверенно.
— Океанский лайнер, — подтвердила Валентина Михайловна с видом фокусника, завершившего главный трюк. — На двоих. Средиземное море. От всей нашей семьи.
Зал взорвался аплодисментами. Диана расплакалась. Петька обнял свекровь. Тост подхватили, зазвенели бокалы, и всё закружилось в радостном шуме, а Наташа сидела и смотрела на мужа.
Арсений не смотрел на неё. Он смотрел в стол.
— Арсений, — тихо сказала она.
— Потом, — так же тихо ответил он.
— Откуда деньги?
— Наташ. Потом.
Но «потом» наступило уже в машине — в половине двенадцатого, когда они ехали домой в тишине, которая была напряженнее любых слов. Наташа смотрела в окно на фонари — оранжевые пятна, один за другим — и ждала. Арсений молчал минуты три. Потом вздохнул.
— Мама попросила. Петька — её любимый племянник, сама знаешь, она его почти как сына…
— Откуда деньги, Арсений.
Пауза. Фонари плыли мимо.
— Я взял из наших. Из тех, что мы откладывали.
Наташа обернулась к нему. Медленно, как во сне.
— Все?
— Не все. Почти.
Она не закричала. Она вообще ничего не сказала — просто отвернулась обратно к окну, и фонари снова поплыли, и стало очень тихо.
Они копили давно. Терпеливо, методично, откладывая каждый месяц — с её бухгалтерской зарплаты и с его прорабских, с премий и с подработок, отказываясь от лишнего стаканчика кафе или похода в кино. Машина — это была не роскошь и не прихоть. Это было альтернативой автобусу в мороз в пять утра, это было спасением от пересадок с коляской на скользком перроне три года назад, это было для сына Мишки, которого в кружок на другой конец города возить неудобно, это было ещё много чего важного в их жизни. Казалось «ну ещё немного, и всё». Оставалось копить совсем немного. Пара месяцев — максимум.
Наташа почти уже видела эту машину. Не какую-то особенную — просто нормальную, с пробегом, но надёжную, с кондиционером и местом для велосипеда в багажнике. Видела, как они едут летом на природу. Как забирают Мишку из лагеря сами, а не просят соседей.
А теперь Петька с Дианой плывут по Средиземному морю.
Утром следующего дня приехала Валентина Михайловна — привезла Мишке пирожков и, судя по всему, заодно объяснить Наташе, как правильно понимать произошедшее.
— Ну что ты надулась, — сказала свекровь, разворачивая пакет на кухне с хозяйственностью человека, которому здесь всё знакомо. — Думаешь, деньги важнее людей?
— Я думаю, что мы копили на машину, — сказала Наташа.
— Ну и скопите ещё раз. Вы олодые, здоровые.
— Валентина Михайловна…
— Наташ, ну вот скажи мне — Петька-то как ещё такой подарок получит? Они живут скромно, у него ипотека, Диана только вышла из декрета. Им эта поездка — как глоток воздуха. А вы что, пострадали?
— Мы потеряли то, что копили.
— Мечты важнее денег. — Свекровь сказала это твёрдо, с такой интонацией, что возражать казалось неприличным. — Петька всю жизнь мечтал увидеть море. Это я точно знаю.
— А я всю жизнь мечтала нормально возить сына к врачу, не теряя час на пересадках, — тихо ответила Наташа. — Это считается?
Валентина Михайловна посмотрела на неё с таким видом, словно та сказала что-то неприличное.
— Ты эгоистка, Наташа. Вот честно говорю — эгоистка. Нельзя жить одним расчётом. Это не жизнь, это бухгалтерия какая-то.
Арсений за завтраком молчал. Один раз сказал — примирительно, устало: «Ну не надо так. Всё нормально будет». Наташа убрала со стола, вымыла посуду, отвела Мишку в школу. Всё нормально. Конечно.
На следующий день был выходной, и Наташа решила разобрать антресоли. Это было то, что называется «давно пора», — из тех дел, которые висят над тобой годами, и ты их всё откладываешь, потому что жизнь, рутина, усталость. Бублик крутился под ногами, обнюхивал каждую опущенную коробку с видом крайней деловитости.
Наташа встала на табуретку, потянулась к дальней полке — и оступилась. Одна секунда — и она уже на полу, с острой болью в лодыжке и рассыпавшимися вокруг коробками, старыми журналами, зимними шапками и чем-то ещё.
Она лежала и смотрела в потолок. Нога болела. Бублик подбежал, понюхал её руку и недоуменно тявкнул, словно спрашивая: и что теперь?
— Не знаю, — сказала Наташа вслух.
И заплакала. Сначала тихо, потом уже по-настоящему — от боли, от обиды, от этой дурацкой табуретки, от Петьки с его круизом, от Валентины Михайловны с её «ты эгоистка», от Арсения с его «всё нормально будет», от автобуса в пять утра, от бухгалтерии, которую она ненавидит, от того, что жизнь — она как-то вот так, и непонятно, когда именно стала такой.
Тетрадь упала прямо рядом с её рукой.
Она не сразу её заметила — старая, в клеточку, с выцветшей обложкой. Потом взяла. Открыла.
Почерк был ровный, наивный, с завитушками — тот, каким пишут девочки лет семнадцати, когда думают, что красиво писать это важно. «Мои мечты» — было написано на первой странице. И ниже, чуть мельче: «Наташа Воронова, 17 лет».
Наташа Воронова. Не Соколова — это фамилия мужа. Воронова. Та девчонка, которая была до всего.
Она читала, и слёзы высыхали, и что-то внутри медленно, странно менялось.
Хочу алый сарафан в белый горошек. Такой видела на рынке, мама сказала, что это безвкусица, но мне кажется, он очень весёлый.
Хочу научиться кататься на роликах. Колька с нашей улицы умеет — он летит и смеётся. Хочу тоже так.
Хочу петь в караоке. Громко, какую-нибудь итальянскую песню, хотя итальянского не знаю.
Хочу научиться печь новый торт каждый месяц. Чтобы был свой вкус у каждого месяца.
Хочу свозить своих детей (их будет двое, наверное, или трое) в деревню Ивановку, где мы с бабушкой жили летом. Там река пахнет тиной и клевером одновременно, и это самый лучший запах.
Хочу выучить латиноамериканские танцы. Мама говорит, это пошло. Пусть.
Наташа читала долго. Нога ныла. Бублик пристроился рядом, уткнув нос ей в колено.
Девочка, которая это писала, понятия не имела, как всё обернётся. Она не знала, что будет бухгалтерия и автобусы, и антресоли, и табуретки, и свекровь с её правотой. Она просто мечтала — легко, с завитушками, не спрашивая ни у кого разрешения.
Мечты должны сбываться, — сказала Валентина Михайловна вчера.
Наташа закрыла тетрадь. Посмотрела в потолок. Потом — на Бублика. Бублик смотрел на неё с полным пониманием ситуации.
— Ну да, — сказала она ему. — Ну да.
Где лежит заначка мужа, она знала давно. Не потому что рылась — просто Арсений прятал деньги всегда в одном месте, потому что был человеком привычки. В старой жестяной коробке из-под печенья, на нижней полке кладовки, за банками с краской. Это были его деньги — он откладывал их отдельно, на то, чтобы поменять матери окна на даче. Старые рамы уже совсем рассохлись, дуло — это правда. Но окна были в планах на следующий год. А сейчас там лежала приличная сумма.
Наташа взяла деньги. Не все — столько, сколько нужно. Прихрамывая — нога всё ещё побаливала, хотя уже было понятно, что не перелом, просто ушиб, — она оделась и поехала.
Алый сарафан в белый горошек она нашла в небольшом магазине на Садовой, симпатичный, из хорошей ткани. Он оказался именно таким, как она в семнадцать лет воображала: яркий, лёгкий, немного кричащий, в лучшем смысле этого слова. Она примерила его, посмотрела в зеркало и почему-то засмеялась — тихо, удивлённо, словно встретила кого-то знакомого, кого давно не видела.
Роликовые коньки были в спортивном магазине — синие, с оранжевыми вставками, с хорошей фиксацией лодыжки. Продавец-мальчишка лет двадцати объяснял ей про жёсткость ботинка с таким энтузиазмом, словно она собиралась на соревнования. Наташа слушала и кивала, и ей было хорошо.
В танцевальную студию она записалась по телефону, пока ехала в метро домой. Латиноамериканские танцы, группа для взрослых, начальный уровень, по средам и пятницам. «Возраст не имеет значения», — сказала администратор. «Очень хорошо», — ответила Наташа.
Дома она разложила покупки на кровати и сфотографировала их. Не для того чтобы куда-то выложить — просто чтобы было. Бублик запрыгнул на кровать и принялся обнюхивать коньки с с явным недоверием.
— Привыкай, — сказала ему Наташа.
Арсений вернулся вечером. Увидел сарафан на вешалке. Увидел коньки у двери. Вопросительно посмотрел на жену.
— Купила кое-что, — сказала Наташа. — Взяла из твоей коробки. Той, что в кладовке.
Пауза.
— Это было на окна маме.
— Да. Знаю.
Арсений смотрел на неё. Потом на сарафан. Потом снова на неё.
— Наташ, ты серьёзно?
— Абсолютно. — Она говорила спокойно, без злости — и это, кажется, удивило его больше, чем сами покупки. — Ты вчера отдал наши деньги, потому что «мечты должны сбываться» и «нельзя жить одним расчётом». Я согласна. Поэтому я даю сбыться своим мечтам. Ещё я записалась на танцы.
— На какие танцы?
— Латиноамериканские. По средам и пятницам.
Арсений сел на стул. Помолчал. Вид у него был такой, словно почва слегка поехала под ногами, и он не уверен, как быть дальше.
— Ты могла сначала сказать мне.
— Ты тоже мог сначала сказать мне, — ответила Наташа без выражения.
Это попало в цель. Он закрыл рот. Посмотрел в пол.
— Это нечестно, — сказал он, наконец.
— Арсений. Посмотри на меня.
Он поднял взгляд.
— Мы с тобой копили на машину. Твоя мать взяла эти деньги — и ты это позволил, даже не поговорив со мной. Она назвала меня эгоисткой, когда я расстроилась. Это нечестно. А я просто купила сарафан и коньки.
Долгая пауза.
— Окна маме нужны, — сказал он тихо.
— Окна подождут до следующего года. Или мы вместе снова накопим — на машину и на окна. Или твоя мать попросит денег у родственников. У неё, я знаю, их много.
Арсений посмотрел на коньки. На сарафан. Что-то в его лице медленно менялось.
— Ты давно хотела на танцы?
— С семнадцати лет.
— Ты никогда не говорила.
— Потому, что ты никогда не спрашивал.
Это был не один разговор — это был месяц медленных, иногда трудных разговоров. Наташа не устраивала революцию и не объявляла войну. Она просто перестала автоматически ставить себя на последнее место. Это оказалось удивительно непросто — не потому что Арсений сопротивлялся, а потому что она сама не привыкла. Столько лет быть последней. На первом месте было всё остальное. Она устала учитывать всё детали удобства мужа, всё потребности свекрови, всё нужды Мишки (это вообще отдельная история, дети умеют занимать всё пространство разом), всё что связано с работой, и ещё Бублик, которому нужно гулять два раза в день и стрижка раз в месяц…
Себя она как-то забыла. Не одним днём — постепенно, незаметно, как забывают невыключенный свет в кладовке.
Первый раз на роликах она упала трижды за полчаса. Молодая пара на соседней дорожке делала вид, что не смотрит, — и это было почти смешно. На четвёртый раз она проехала без падения метров двадцать и так обрадовалась, что крикнула «о!» вслух, и молодая пара всё-таки засмеялась — не обидно, а вместе с ней.
Танцы оказались сложнее, чем она ожидала, и лучше, чем она надеялась. Педагог — невысокая, стремительная Кармен, которая, судя по всему, родилась с ритмом вместо позвоночника — не делала скидок на возраст и не делала скидок на неловкость, зато хвалила громко и от души. В группе были женщины от двадцати до, кажется, шестидесяти, и все они топтались, путались, смеялись и потели совершенно одинаково — и это было прекрасно.
Арсений как-то вечером, когда она пришла с танцев раскрасневшаяся и голодная, посмотрел на неё так, словно увидел кого-то незнакомого.
— Ты другая какая-то стала, — сказал он.
— Какая?
— Не знаю. Живая, что ли.
Наташа налила себе чаю, подумала.
— Я всегда живая была. Просто последнее время забыла об этом.
Он кивнул медленно. И больше ничего не сказал.
Валентина Михайловна позвонила через три недели. Узнала про окна — Арсений, надо полагать, сказал. Говорила долго и с чувством: про ответственность перед семьёй, про то, что нельзя думать только о себе, про то, что в её время женщины понимали, что такое жертва и забота. Наташа слушала, смотрела в окно, где за стеклом шёл тихий летний дождь.
— Валентина Михайловна, — сказала она, когда свекровь сделала паузу. — Вы правы, что мечты должны сбываться. Вот и мои сбылись немного. Я рада.
— Это не одно и то же!
— Почему?
Пауза.
— Потому что ты думаешь о себе, — сказала свекровь.
— Да, — согласилась Наташа. — В том числе.
Она не злилась. Это было странно и немного удивительно — не злиться. Валентина Михайловна была такой всегда. Она всю жизнь отдавала себя другим — сначала мужу, потом сыну, потом племянникам и соседям и всем, кто попросит. Это было её устройством, её способом быть нужной. Она не знала другого способа, и, наверное, другой способ казался ей не просто неправильным, а пугающим — потому что если позволить себе хотеть, то вдруг обнаружишь, что столько лет чего-то хотела и упустила.
Наташа не хотела ей этого объяснять.
— Окна мы поменяем, — сказала она. — Просто не прямо сейчас. И на машину накопим. Просто это займёт больше времени. Всё будет, Валентина Михайловна.
Свекровь что-то ещё сказала — про принципы, про совесть. Наташа слушала вполуха, смотрела на дождь, и думала о том, что в ближайшую субботу они с Мишкой поедут в Ивановку. Она уже посмотрела — деревня жива, туда ходит автобус. Мишке десять лет. Она сама была чуть младше, когда впервые почувствовала запах реки — тину и клевер вместе, и небо такое большое, что голова кружилась.
Он должен это увидеть. Это тоже было в тетради.
Тетрадь теперь лежала на тумбочке. Наташа иногда перечитывала страницы перед сном. Вычёркивать выполненное было приятно. Алый сарафан — готово. Ролики — готово. Танцы — в процессе. Торт каждый месяц — она уже испекла медовик в апреле и шоколадный с вишней в мае. Ивановка — скоро.
Список был длинный. Жизнь тоже — ещё длинная, если разобраться.
Бублик запрыгнул на кровать и уставился на тетрадь с привычным подозрением.
— Там про тебя ничего нет, — сказала ему Наташа. — Ты вообще не был запланирован.
Бублик лёг, положив нос на лапы, с видом глубокого удовлетворения.
— Но ничего, — добавила она. — Некоторые незапланированные вещи — это тоже здорово.
За окном дождь кончился. Где-то в комнате Мишка смотрел мультики, из кухни тянуло чаем, Арсений что-то напевал себе под нос — он никогда не пел, когда думал, что его слышат, только когда не замечал. Наташа лежала и слушала всё это вместе — Мишкин смех, мурлыканье Арсения, сопение Бублика — и думала, что жизнь, в общем, неплохая штука. Просто иногда нужно упасть с табуретки, чтобы это заметить.
И ещё — иногда надо забрать деньги из жестяной коробки и купить себе алый сарафан.
Мечты должны сбываться.
Все мечты. В том числе — твои.
