При обсуждении фильма «Станционный смотритель» 1972 года читатели разошлись во мнении относительно дальнейшей судьбы Дуни Выриной. Напомню: бедная девушка из захолустья, жившая с отцом-станционным смотрителем, сбежала в Петербург с проезжим ротмистром Минским.
Отец Дуни Самсон Вырин, понимая, что дочь стала содержанкой, нашёл их в Петербурге и просил Минского вернуть дочь, однако ротмистр выставил старика вон. Спустя несколько лет Дуня приехала в родные места богато одетой дамою, с прислугой, «с моськой и с тремя барчатами». И вот читатели расходятся во мнении: так и осталась ли Дуня любовницей, богатой, но любовницей Минского, или же ротмистр всё же поступил по совести и обвенчался с ней?
Ну так вот. Ответом на этот вопрос служит одна, казалось бы, совершенно незначимая деталь, всего два слова, сказанные мальчиком господину Белкину, когда он рассказывал о визите Дуни на могилу отца:
— Да ноне мало проезжих; разве заседатель завернет, да тому не до мертвых. Вот летом проезжала барыня, так та спрашивала о старом смотрителе и ходила к нему на могилу.
— Какая барыня? — спросил я с любопытством.
— Прекрасная барыня, — отвечал мальчишка; — ехала она в карете в шесть лошадей, с тремя маленькими барчатами и с кормилицей, и с черной моською…
В фильме лошадей было всего четыре, что тоже не мало.
Этот фрагмент был прекрасно понятен современникам Пушкина. Шесть лошадей в карете. Это очень дорогой выезд. Иметь собственный выезд с одной лошадью было дорого, ведь к нему надо ещё и кучера содержать, и карету, и саму лошадь, да не какую-нибудь клячу, а поприличнее. Лошадь в то время была показателем благосостояния владельца, как сейчас автомобиль.
Если в экипаж была впряжена какая-нибудь негодящая лошадёнка, все сразу понимали — нищеброд едет, с ним можно не церемониться. А вот если в карету запрягали орловского рысака, то тут становилось ясно — какой-то мажор или высокий чин, с ним шутки не шути.
А уж шесть лошадей в упряжке было безумно дорого, к тому же не шестерках ездить надо было уже с форейтором — слугой, сидевшим верхом на одной из передних лошадей и помогавшим кучеру управлять всей упряжкой.
В 1775 году Екатерина II издала манифест «О экипажах и ливреях, какие разных классов чиновникам дозволяется иметь». Документ регулировал количество лошадей и тип экипажа в зависимости от социального статуса человека. Чиновники 6-го, 7-го и 8-го классов могли запрягать только четверню, обер-офицеры уже обходились парой лошадей.
Чины 3-го, 4-го и 5-го классов ездили цугом без без форейторов. А вот пользоваться шестёркой лошадей имели право только чиновники 1-го и 2-го классов и генералы. И нарушать этот регламент не имел права никто. Даже если у тебя вагон денег, ты не имел права запрягать в свой экипаж больше лошадей, чем было предписано твоему рангу.
Кстати, у самой Императрицы для дальних путешествий имелась особая карета размером с небольшой дом, в котором были и гостиная на восемь человек, малая библиотека, кабинет, карточный стол и, пардон за подробность, обитый малиновым бархатом клозет. Выглядело это примерно вот так:
*
Но это было лирическое отступление. Вернёмся к Пушкину. Когда он писал свои «Повести Белкина», этот манифест вполне успешно действовал. Если вы помните, Дуня приехала на карете в шесть лошадей. Это могло значить только одно: Минский дослужился до генерала, а Дуня была его законной женой. Содержанке никто не позволил бы ездить на шестёрке лошадей.
Так что у Евдокии Самсоновны всё сложилось замечательно.
