Этот фильм недавно попался мне в рекомендациях. Молодые Яковлева и Гуськов напомнили, что когда-то я его уже смотрела. Еще запомнился странный мальчик с острым лицом и каким-то неживым взглядом. Помню момент, как девочка падает с крыши — медленно, бесконечно долго, будто время остановилось. А еще тягостное ощущение после финальных титров, когда не знаешь, что чувствовать: жалость, отвращение или страх.
Когда пересмотрела «Плюмбум, или Опасная игра» Вадима Абдрашитова я поняла. Фильм, снятый в 1986 году, на самом деле не про трудного подростка и не про милицейские будни. Он про то, как разваливается система координат. Как добро и зло меняются местами. Как человек, искренне желающий справедливости, превращается в то самое зло, с которым собирался бороться.
Тогда давно я это не разглядела. Или не захотела разглядеть.
Руслану Чутко пятнадцать лет. Прозвище — Плюмбум, в переводе с латыни «свинец». Отличник, из интеллигентной семьи: отец инженер, мама культурный человек, по вечерам поют Окуджаву под гитару. Но у Руслана есть вторая жизнь, о которой родители почти ничего не знают.
Он помогает милиции ловить преступников. Добровольно, с энтузиазмом, методично. Втирается в доверие к ворам, выслеживает спекулянтов, сдает браконьеров. Взрослые мужики из оперотряда сначала гонят пацана — рано, мол, тебе, подрасти. Но он настойчив и даже полезен: преступники не боятся подростка, говорят лишнее, расслабляются. А он все запоминает и докладывает.
Руслан не чувствует жалости. Когда задерживают браконьеров на озере, среди них оказывается его собственный отец. Парень составляет на него протокол, допрашивает холодно, на «вы», как чужого. Когда нужно вытрясти информацию из девушки, связавшейся с расхитителем, заставляет ее кукарекать в кафе, раздеваться в лесу, учить его плавать в озере — унижает методично, без злорадства, просто как инструмент давления.
В финале он втягивает в свою игру одноклассницу Соню, единственного человека, который его любит. Погоня на крышах. Девочка срывается и падает. Разбивается насмерть.
На главную роль режиссер смотрел шесть тысяч подростков. Выбрал Антона Андросова — худого, невысокого мальчика с пронзительным взглядом. Вадим Абдрашитов потом говорил: характер не сыграешь, ум не сыграешь — они либо есть, либо нет. В Андросове это было. Что-то жесткое и одновременно пугающе искреннее.
Где-то в прошлом Руслана есть эпизод с магнитофоном. Он сидит в парке, слушает Бетховена — «К Элизе». Подходит более сильный подросток и просто отнимает кассетник. Вот так, средь бела дня, на лавочке. Руслан не может ничего сделать. Он слабее. Он проиграл. И этот момент становится триггером — с тех пор даже случайно услышанная мелодия бьет его как током. Напоминание о бессилии, которое он больше никогда не хочет испытывать.
И тогда он принимает решение: если ты слаб перед наглецом — примкни к сильным. К милиции, к дружинникам, к тем, у кого есть власть. Логика железная. Мотивация чистая. Парень хочет справедливости.
Первые успехи окрыляют. Он выводит на чистую воду воришек, помогает задержать спекулянтов. Взрослые хвалят. Ему нравится чувство, что он больше не жертва. Он охотник.
Но власть, даже крошечная, меняет оптику. Руслан начинает замечать: люди его боятся. Даже взрослые. Он может заставить девушку делать унизительные вещи — и она будет делать, потому что он угрожает посадить её жениха. Он может допросить собственного отца — и отец будет молчать, опустив глаза, потому что формально сын прав, закон на его стороне.
Граница между «ловить преступников» и «наслаждаться властью» стирается незаметно. Руслан уже не просто помогает милиции. Он дирижирует судьбами. Манипулирует. Шантажирует. Унижает — методично, холодно, без злобы. Просто потому что может.
Один из взрослых оперативников говорит ему: «Добро и зло меняются местами, если в голове путаница». Руслан кивает. Но не слышит. У него в голове всё ясно: он на стороне закона, значит, он прав. А если прав — можно всё.
Смотришь и понимаешь: он уже не борется с несправедливостью. Он упивается тем, что сильнее других. Магнитофон давно не важен. Важно ощущение, что теперь отнимать будет он.
Когда «Плюмбум» вышел в прокат в 1987 году, зрители разделились. Популярная молодежная передача «До 16 и старше» посвятила картине несколько выпусков. Спорили ожесточенно: одни называли Руслана героем, борцом за правду, другие — новым Павликом Морозовым, предателем и моральным у….м. Меньшинство было за Плюмбума. Большинство — против. Но почти никто не мог объяснить, почему фильм вызывает такое сильное, почти физическое отторжение.
Режиссер сделал то, что в советском кино до него почти никто не делал. Он поменял полюса.
Обычно как: есть преступники — страшные, наглые, опасные. И есть те, кто с ними борется — смелые, правильные, на стороне добра. Мы болеем за вторых, радуемся, когда первых ловят.
Здесь всё наоборот. Браконьеры в фильме — обычные мужики, которые ловят рыбу, чтобы прокормить семью. Бомжи — люди, попавшие в беду, они даже любуются бальными танцами пробравшись в дворец культуры. Девушка, связавшаяся с расхитителем, — наивная, растерянная, она не злодейка, она просто влюбилась не в того. Даже воры показаны не монстрами, а обычными людьми, которые оступились.
А борец за справедливость — холодный, расчетливый, беспощадный. Он не чувствует боли. Не знает сострадания. Ему плевать, что рядом ломаются судьбы. Он выполняет задачу.
После этого фильма не хочется бороться за справедливость. Видишь: любая власть — даже крошечная, даже формально законная, даже во имя добра — может превратить человека в то самое зло, с которым он воевал.
Достоевский писал: «Тут дьявол с богом борется, а поле боя — сердце человеческое». Плюмбум — живая иллюстрация этих слов. Бог в его сердце проиграл. Причем проиграл незаметно, почти без сопротивления. Дьявол пришел под знаменами добра.
Создатели фильма знали, что делают.
Режиссер Вадим Абдрашитов и сценарист Александр Миндадзе хотели показать не карикатуру, а реальность. Они искали не актера, который сыграет странного подростка, а именно такого подростка. Объявление о кинопробах дало результат: на «Мосфильм» пришли шесть тысяч мальчишек. С каждым беседовали. Смотрели в глаза. Искали того, в ком это уже есть — ум, упрямство, внутренняя жесткость, которую не сфальсифицируешь.
Антон Андросов был худым, невысоким, с острым лицом. Но когда он смотрел на режиссера, Абдрашитов понимал: вот он. Характер нельзя сыграть — он либо есть, либо нет. У Антона был.
Снимали в Минске. Весь город попал в кадр: проспект Независимости, старое здание вокзала, парк Горького, набережная Свислочи. Зимой 1986-го отсняли основную часть. Финальные сцены на крышах планировали на май. Но 26 апреля случилась авария на Чернобыльской АЭС. Съемочная группа застряла в Москве — вопрос решали на высоком уровне.
Каждому предложили отказаться от поездки. Никто не отказался. В июне приехали в Минск. Город был пустым — кто на дачах, дети в пионерских лагерях. В магазинах свободно продавали красное вино, которое, по слухам, выводило радиацию. Паники не было. Просто тревога, которую никто не обсуждал вслух.
Последний эпизод снимали на крыше дома № 32 по улице Ульяновской. Оттуда падает Соня.
Эта сцена — до сих пор самое страшное, что я видела в кино. Не из-за крови или жестокости. Из-за того, как это снято.
Потом, в московском павильоне, построили декорацию — фасад того самого минского дома с окнами и балконами. Только положили его горизонтально. Актрису Елену Дмитриеву тянули на вращающейся тележке вдоль этого фасада, а сверху дул мощный ветродуй. Камера двигалась параллельно на другой платформе. Когда пленку прокрутили в замедленном режиме, получилось: девочка летит вниз, медленно переворачиваясь вокруг своей оси, стена проплывает мимо.
Никакой компьютерной графики. Только механика, оптика и мастерство оператора. Специалисты до сих пор не могут до конца разгадать, как именно это сделано.
Фильм получил золотую медаль сената итальянского парламента на Венецианском кинофестивале 1987 года. В 1988-м — две премии «Ника»: за лучший фильм и лучший сценарий.
Но главное — не награды. Главное — то, что сцена падения не отпускает. Она реальная. Это не спецэффект. Это тело, которое летит. И ты знаешь: девочка разобьется. И ты ничего не можешь сделать.
Как и Плюмбум на той крыше.
И вот что я понимаю сейчас.
Тогда, в конце 80-х, фильм казался гротескным. Ну не бывает таких подростков — холодных, как машины. Не бывает таких ситуаций, когда пятнадцатилетний мальчик фактически работает на милицию и никто его не останавливает. Не бывает, чтобы отец молчал, пока сын составляет на него протокол. Все это выглядело преувеличением, художественным приемом, почти фантастикой.
Сейчас понимаю: это был не гротеск. Это был диагноз.
Абдрашитов и Миндадзе зафиксировали момент, когда старая система ценностей уже не работала, а новая еще не появилась. Когда слова «справедливость», «долг», «борьба с врагами» потеряли человеческое наполнение и превратились в пустые формулы, за которыми можно спрятать что угодно. Даже жестокость. Даже предательство. Даже равнодушие к чужой боли.
Плюмбум искренне верит, что он прав. Он не лицемер. Он действительно хочет победить зло. Но у него в голове путаница: он не понимает, что зло — это не только воровство и браконьерство. Зло — это еще и то, что он делает с людьми. Унижение. Манипуляция. Холодное безразличие к тому, что человек перед тобой — живой, со своей болью, со своей историей.
Советская система десятилетиями учила: коллектив важнее личности, цель оправдывает средства, борьба важнее жизни. И вот результат. Подросток, который может без колебаний сдать собственного отца, потому что «закон есть закон». Подросток, который заставляет девушку раздеваться в лесу и не видит в этом ничего страшного — она же связалась с преступником, сама виновата. Подросток, у которого нет внутреннего тормоза, нет границы, за которую нельзя переступать, потому что там — чужая жизнь, чужое достоинство, чужая душа.
Вот же, все знали и чувствовали. Камера Абдрашитова поймала этот слом. Этот момент, когда общество вдруг увидело, что вырастило. И ужаснулось.
Но мы не поняли. Или не захотели понять.
Проблема в том, что никто не научил его главному: справедливость без милосердия — это не справедливость. Это месть. Или что ещё хуже — упоение властью, а может он просто псих и виновных искать не надо?
Фильм жестоко обнажил то, что происходит, когда человек ставит абстрактную идею выше живой души. И когда гордыня «я вершу правосудие» убивает тех, кто оказался рядом.
Сейчас «Плюмбум» почти не обсуждают. Время другое, проблемы вроде бы другие. Фильм ушел в архив, в списки «важного советского кино», которое когда-нибудь надо посмотреть, но как-то руки не доходят.
Но иногда я вижу человека — не важно, подросток или взрослый, который с горящими глазами рассказывает, как он борется с несправедливостью. Как он не щадит никого. Как он знает, кто прав, а кто виноват. Как цель у него светлая, а значит, любые средства оправданы.
И тогда я вспоминаю того худого мальчика с холодным взглядом. Который тоже был уверен, что он на стороне добра.
И думаю: а где у него граница? И есть ли она вообще?
