Нина подписала бумаги на развод в пятницу утром, а уже в пятницу вечером открыла бутылку хорошего вина, вышла на веранду своей дачи и впервые за долгое время почувствовала, что воздух пахнет именно так, как должен пахнуть воздух: смолой, скошенной травой и полной, ничем не отравленной свободой.
Именно здесь, на этой веранде с покосившимися деревянными перилами, которые она когда-то красила сама — на коленях, с кисточкой в руках и с мозолями на ладонях, — и началась история, которая перевернула её жизнь. Точнее, не перевернула. Выпрямила.
Но обо всём по порядку.
Тётя Зина умерла в апреле, когда земля ещё не оттаяла как следует и сад стоял голый и продрогший. Нина приехала на похороны, поплакала — тётя была хорошей женщиной, из тех, что пекут пироги по воскресеньям и помнят, как ты выглядела в семь лет, — и уже собиралась уходить с поминок, когда позвонил нотариус и сказал ей, что Зинаида Петровна оставила завещание.
Дача досталась Нине. Участок с маленьким домом, старой баней и яблонями, которые никто не обрезал уже лет десять. Слава, её муж, узнав об этом, пожал плечами.
— Хорошо, — сказал он, не отрывая взгляда от телевизора. — Продашь?
— Нет, — ответила Нина. — Приведу в порядок.
Слава снова пожал плечами — на этот раз с таким видом, будто она сообщила ему что-то совершенно незначительное, вроде того, что собирается переставить цветочный горшок.
— Дело твоё.
Это были, пожалуй, самые честные слова, которые он произнёс за всё время их брака. Потому что дача действительно стала делом Нины.
Первый выезд случился в мае. Нина приехала одна — Слава отказался наотрез, сославшись на то, что не понимает, зачем городскому человеку копаться в земле, когда можно нормально отдохнуть дома. Под «нормально отдохнуть» он подразумевал диван, футбол и пиво. Нина давно перестала с этим спорить.
То, что она увидела, повергло её в уныние почти до слёз. Дом осел и потемнел, крыльцо скрипело так, что, казалось, вот-вот рассыплется в труху. Внутри пахло сыростью и чем-то нежилым, обои отставали от стен, на потолке расползлось жёлтое пятно от протечки. В саду всё заросло так, что до яблонь было не добраться — крапива стояла в рост человека.
Нина обошла участок, потрогала забор (шатался), постояла у колодца (вода была), присела на ступеньку крыльца (не провалилась) и решила, что всё это можно исправить.
Она не была человеком, который пасует перед трудностями. Это качество, впрочем, в браке со Славой было абсолютно невостребованным, потому что Слава сам по себе являлся трудностью, перед которой она пасовала раз за разом — тихо, незаметно, убеждая себя, что так и надо.
Весь май и июнь она ездила на дачу в выходные. Наняла мастеров для починки крыши и крыльца, сама занялась садом — рубила крапиву, обрезала яблони, разбила грядки. Покрасила веранду, повесила новые занавески, купила плетёные кресла и круглый стол. Посадила флоксы вдоль дорожки и розы у забора.
Слава за всё это время не приехал ни разу. Зато регулярно спрашивал, когда она вернётся, потому что есть было нечего, а заказывать еду он почему-то не умел.
К августу дача стала другой. Нина и сама не ожидала, что у неё получится нечто настолько… уютное. Дом светлел свежей краской, на веранде цвела герань в горшках, вечерами зажигались фонарики на солнечных батарейках, которые она развесила вдоль дорожки. В саду стоял запах яблок и земли. Приходить сюда стало радостью.
И именно тогда началось нашествие.
Первыми приехали родители Славы. Нина позвала их сама — из вежливости, из того самого чувства, что дача это хорошо, и надо делиться хорошим. Они приехали с мясом на шашлыки, провели весь день шумно и весело, оставив после себя горку угля, несколько пустых бутылок и ощущение, что дача больше не совсем её.
Нина убрала. Не сказала ничего. Решила, что раз в сезон — это нормально.
Но «раз в сезон» оказалось понятием растяжимым.
Потом приехали коллеги Славы — он пригласил их сам, не спросив. Потом снова родители. Нина начала чувствовать себя смотрительницей базы отдыха, где она не директор, а уборщица.
Она пробовала говорить со Славой. Он смотрел на неё с искренним непониманием.
— Ты же сама говорила, что дача — это для семьи.
— Я говорила, что несколько раз за сезон — нормально.
— Ну и что? Несколько раз же и было.
Считать они явно умели по-разному.
Но всё это было ещё терпимо. Настоящая история началась с Иры.
Ира была младшей сестрой Славы — яркой, громкой, уверенной в себе женщиной, которая всегда знала, что ей причитается. У неё было двое детей: мальчик лет восьми по имени Тимофей и девочка Маша, младше на три года. Дети были хорошими — подвижными, любопытными, с живыми глазами. Нина их искренне любила.
Первый раз Ира позвонила в июле и спросила, можно ли приехать на выходные. Нина согласилась с удовольствием. Они провели прекрасный день — Тимофей носился по саду, Маша нашла ежа под яблоней и была потрясена до глубины души, Ира помогла разобрать старый сарай, который Нина давно хотела расчистить. Всё было хорошо.
Второй раз Ира снова позвонила, снова спросила. Нина снова согласилась.
Третий раз Ира позвонила уже в пятницу вечером.
— Мы завтра с утра приедем, хорошо? Детям так понравилось в прошлый раз.
Это уже немного другое — не вопрос, а уведомление. Но Нина сказала «хорошо».
Четвёртый раз Нина узнала о визите Иры постфактум. В воскресенье она сама приехала на дачу после обеда и обнаружила на веранде три кружки, тарелку с крошками от печенья и забытые детские сандали. Трава в саду была примята, калитка открыта.
Нина позвонила Ире.
— А, да, мы с утра заезжали, — беспечно сказала та. — Ты же не против?
— Ты не спросила.
— Ну я подумала, что ты не против. Дача же есть, дети хотели приехать. Мы ничего не трогали, просто погуляли и посидели.
Нина помолчала.
— В следующий раз, пожалуйста, предупреждай.
— Конечно-конечно, — согласилась Ира тем тоном, каким люди соглашаются с чем-то, что не собираются исполнять.
Нина попросила Славу поговорить с сестрой.
— Поговорю, — сказал Слава, не отрываясь от телефона.
Поговорил ли он — Нина не знала. Но следующий визит Иры снова случился без предупреждения, в четверг, когда Нина была на работе. Соседка по даче, Валентина Сергеевна, потом рассказала, что видела, как дети бегали по огороду и, кажется, затоптали часть грядки с петрушкой.
Нина снова попросила Славу поговорить с сестрой. Теперь уже не так мягко.
— Я же сказал, что поговорю, — раздражённо ответил он. — Ты что, не доверяешь?
— Я жду результата.
— Нина, ну что ты привязалась! Ира не чужой человек. Она ничего плохого не делает.
— Она приезжает на мою дачу без разрешения, когда меня там нет.
— «Мою дачу», — повторил Слава с лёгкой насмешкой, будто само это сочетание слов было чем-то претенциозным. — Ты прям собственница.
Нина сжала зубы и вышла из комнаты. Иначе она бы сказала что-то, что нельзя взять назад.
Август выдался душным. В городе плавился асфальт, и Нина всё чаще ездила на дачу одна — поливать, читать в саду, просто сидеть на веранде с чаем и слушать, как шумят яблони. Это было её время, её пространство, единственное место, где она чувствовала себя собой — не женой, не хозяйкой, не той, которая что-то должна, — а просто Ниной.
В очередную субботу она приехала и обнаружила, что Ира уже здесь. С детьми, с сумкой, за раскладным столиком, который Нина купила и привезла в начале лета.
— О, Нина! — Ира помахала рукой, не вставая. — Хорошо, что ты приехала, мы как раз чай собирались пить. Присоединяйся.
Нина остановилась посреди дорожки.
— Ира, ты предупреждала?
— Нин, ну мы же договорились, что я могу приезжать. — Ира достала из сумки печенье и начала раскладывать по тарелке.
— Я против, когда не знаю заранее.
— Да ладно тебе. — Ира улыбнулась обезоруживающей улыбкой, которая, по всей видимости, помогала ей без проблем выходить из таких ситуаций. — Мы же свои. Какие могут быть формальности между своими?
Нина пила чай вместе с ними. Улыбалась детям. И внутри у неё что-то медленно закипало.
В тот вечер, вернувшись домой, она сказала Славе: надо поставить замок на калитку. И на веранду тоже — нормальный замок, а не тот крючок, который там висит для вида.
Слава поднял взгляд от телевизора.
— Зачем?
— Чтобы на дачу не приходили, когда меня нет.
— Это ты про Иру?
— В том числе.
— Нина… — Слава вздохнул с видом человека, которого отвлекают от чего-то важного. — Ира приезжает с детьми. Детям нужен воздух. Что тут такого?
— Ничего такого, если она предупреждает. Но она не предупреждает. Она просто приезжает, как к себе домой.
— Ну и что? Там же никого нет. Она никому не мешает.
— Она мешает мне. — Нина старалась говорить спокойно. — Это моя дача. Я хочу знать, кто там бывает, когда меня нет.
— Ты, конечно, извини, но это звучит как паранойя.
На экране начался матч. Слава повернулся к телевизору.
Нина некоторое время смотрела на его затылок. Потом встала и ушла на кухню.
Прошла ещё неделя. Нина снова нашла следы пребывания Иры — на этот раз на кухне остались немытые чашки и пустой пакет от сока. Просто оставленные. Без мысли о том, что кому-то потом придётся это убирать.
Она позвонила Ире.
— Ира, я прошу тебя: не приезжай, когда меня нет. Если хочешь приехать — позвони, спроси. Я почти всегда соглашаюсь, ты же знаешь.
— Нина, — в голосе Иры появилась холодность, — я не понимаю, что ты делаешь из этого проблему. Я веду себя нормально. Дети ничего не ломают.
— Дело не в том, что они ломают. Дело в том, что я хочу, чтобы меня спрашивали.
— Знаешь что, — сказала Ира, и в её тоне мелькнула та особая интонация, которую Нина уже хорошо знала — интонация человека, переходящего в наступление, — поговори лучше со Славой. Это ваша дача, а он не против.
Она повесила трубку.
Нина некоторое время смотрела в телефон. Потом пошла в комнату, где Слава смотрел — угадайте что — футбол.
— Слава, нам нужно поговорить.
— Сейчас матч.
— Я знаю. Но это важно.
— Нина, десять минут, хорошо? Тайм заканчивается.
Она подождала. Тайм закончился. Начался перерыв с рекламой, и Слава нехотя повернулся к ней.
— Ну, что?
— Ира снова была на даче без предупреждения. Оставила грязную посуду. Я с ней поговорила, она сказала, что я делаю из этого проблему. Слава, я прошу тебя серьёзно поговорить с сестрой. Не «договориться», не «сказать», а объяснить ей, что так нельзя.
— И что я ей скажу? Не езди, потому что Нина против?
— Скажи ей, что надо спрашивать разрешения. Это нормальное правило для любого человека.
Слава откинулся на спинку дивана и потёр лицо ладонями с видом смертельно уставшего человека.
— Нина, ну ты сама слышишь, что говоришь? Она моя сестра. У неё дети. Куда они поедут, если не на дачу? Ты хочешь, чтобы я запретил детям приезжать на дачу?
— Я хочу, чтобы взрослый человек спрашивал разрешения.
— Это же свои люди!
— Слава, это моя дача.
— «Моя», «моя»! — Он повысил голос, и в нём зазвучало то раздражение, которое копится долго, а потом прорывается сразу. — Она досталась тебе по наследству, да. И что теперь, ты будешь всем тыкать этим в лицо?
— Я не тычу. Я говорю о праве знать, кто бывает в моём доме.
— Это не дом, это дача!
— Слава…
— Нет, ты послушай! — Он встал. Голос его поднялся до крика, и в этом крике было столько всего — раздражение, усталость. — Моя сестра может на эту дачу приезжать, когда захочет! Ясно? У неё дети!
Тишина.
Нина стояла посреди комнаты и смотрела на него. Она ждала, что он что-нибудь добавит. Скажет «прости», или «я не то имел в виду», или хотя бы просто замолчит с виноватым видом.
Он взял пульт и снова включил телевизор.
Вот в этот момент она поняла, что нужно сделать.
Она не кричала в ответ. Она не плакала. Она прошла в спальню, взяла его сумку с антресолей, вернулась в комнату и поставила у его ног.
— Что это? — спросил он, не сразу поняв.
— Собирай вещи.
— Что?
— Собирай вещи, Слава. — Голос у неё был совершенно спокойным. Может быть, впервые за долгое время. — Это моя квартира. Мне досталась от бабушки. Ты, кажется, помнишь, как это работает.
Слава смотрел на неё так, будто она говорила на незнакомом языке.
— Нина, ты серьёзно? Из-за дачи?
— Не из-за дачи. Из-за того, что ты орёшь на меня и говоришь, что мои желания ничего не значат. Что мне должно быть всё равно. Что твоя сестра важнее, чем уважение ко мне. — Она помолчала. — Собирай вещи.
— Нина…
— Или я вызову полицию и они помогут тебе собраться.
Это не было пустой угрозой. И он, видимо, это почувствовал.
Он собрался за полчаса. Ушёл, хлопнув дверью — последний раз проявив характер таким образом, каким умел.
Документы на развод Нина подала через неделю. Всё прошло без скандала, без сцен — к тому времени говорить было уже не о чем. Слава звонил несколько раз, пробовал объяснить, что погорячился, что она неправильно поняла. Нина слушала его голос и думала о том, что правильно поняла всё и давно. Просто не хотела верить в это.
Ира тоже позвонила — один раз, с претензиями. Во второй раз Нина трубку не взяла.
Потом звонки прекратились.
В пятницу вечером, сидя на веранде с бокалом вина, Нина слушала, как в саду стрекочут кузнечики. Яблони отцветали — поздно в этом году, но всё же отцвели. Флоксы у дорожки раскрылись во всю силу, розы у забора давали один бутон за другим.
Она сама покрасила эти перила. Сама посадила эти цветы. Сама привезла этот самовар, и эти кресла, и эти фонарики, которые мягко светили вдоль дорожки. Всё это было сделано её руками, на её деньги, в её время — пока муж лежал на диване и смотрел футбол.
И теперь всё это было просто её.
Не «нашим», не «семейным местом отдыха», не местом для шашлыков, не площадкой для чужих детей. Просто её дача, её дом, её сад, её тишина.
Нина допила вино, поставила бокал на стол и посмотрела на звёзды, которых в городе почти не видно.
Она подумала, что надо будет всё-таки поставить замок на калитку. Не от кого-то конкретного — просто потому, что так спокойнее. Потому что имеет право.
А ещё она подумала, что в следующие выходные приедет сюда снова. Одна. И сварит кофе в той старой медной турке, которую нашла на чердаке и начистила до блеска. И будет сидеть вот здесь, на этой веранде, и никого не ждать.
Это было не одиночество.
Это было что-то совсем другое.
Это была жизнь, начавшаяся наконец с правильного места.
