— Это что ещё за фестиваль щедрости? — Нина Семёновна на секунду застыла на лестничной площадке, прижимая к груди пакет с молоком и батон, который нынче стоил так, будто его в пекарне лично поцеловали все шеф-повара города.
Дверь в их двушку была распахнута, как рот у человека, который уже всё сказал, но не успокоился. Из коридора летели вещи. Сначала — футболка, потом — джинсы, потом — косметичка с таким стуком, будто она тоже имела право голоса. Следом из комнаты выкатился чемодан на колёсиках, ударился об косяк и обиженно замолчал у коврика.
— Это квартира моих родителей! — орал Антон, сын Нины Семёновны, мужчина тридцати с хвостиком лет, который на словах был главой семьи, а по факту — вечным подростком с ключами. — И твоей ноги здесь больше не будет!
— Антон! — голос Оли, его жены, звучал не как в сериалах, где героини падают в обморок и красиво плачут. Голос был обычный, человеческий, с ноткой «да что ж вы все сегодня сговорились». — Ты сейчас серьёзно? Ты мне чемодан в стену кинул!
— Я не чемодан кинул, я возвращаю тебя в реальность! — Антон взмахнул рукой так театрально, будто собирался получить премию «Лучшая роль в коридоре». — Я сказал: собирайся!
Нина Семёновна зашла внутрь, аккуратно, чтобы пакеты не порвались и не устроили дополнительную трагедию с кефиром. Запах в квартире стоял характерный: пыльный ковёр, котлеты, которые она вчера жарила на ужин, и — вот это самое — чужой, сладковатый аромат, не их семейный. У них дома пахло чем угодно: борщом, стиральным порошком, валерьянкой мужа после новостей. Но не этим…
«Ага, — подумала Нина Семёновна, — вот оно что. Пятница удалась. А потом люди удивляются, почему давление скачет. Да потому что у некоторых совесть скачет — туда-сюда».
— Антон, — сказала она ровно, не повышая. Она давно поняла: если кричать в ответ, получится хор, а не разговор. — Ты что творишь?
Антон обернулся. Увидел мать. И сразу в лице мелькнуло то выражение, которое бывает у кота, пойманного на столе рядом с колбасой: «я тут просто проходил».
— Мам, не лезь, — сказал он уже тоном пониже, но всё равно с претензией на власть. — Это наши семейные дела.
«Наши семейные дела», — хмыкнула про себя Нина Семёновна. — «А коммуналка чья? А холодильник кто покупал? А ремонт в ванной кто терпел, когда мастер “вот-вот подъедет” три недели? Тоже “наши семейные”».
Оля стояла у двери в комнату. Волосы собраны кое-как, глаза красные не от слёз — от бессонницы и злости. На ней был домашний халат, тот самый, с вытянутыми локтями, который не для показухи, а для жизни: в нём и суп помешать, и в аптеку добежать, и в душе спрятаться от людей, когда те начинают играть в драматургов.
— Нина Семёновна… — Оля глотнула воздух. — Я… я его… я его спалила.
— Кого спалила? — Нина Семёновна поставила пакеты на тумбочку. Батон улёгся рядом с квитанциями за свет. Символично, как говорится: хлеб и платежи — основа семейного счастья.
— Меня она спалила! — Антон снова начал заводиться, как старый чайник: только отвернулся — уже свистит. — Следит! В телефоне ковыряется! Подслушивает!
«Подслушивает», — отметила Нина Семёновна. — «Слово-то какое. Будто тут разведка и секретные переговоры. А на деле — мужик загулял, и теперь делает вид, что его обидели».
— Антон, ты, конечно, можешь сейчас говорить всё, что у тебя в голове скачет, — спокойно сказала Нина Семёновна. — Но вещи летят по коридору — это уже цирк. А у нас в квартире цирк только по телевизору, и то я его не люблю.
Из комнаты вышел Валерий Сергеевич, муж Нины Семёновны. Он был в домашних штанах и в майке, на носу — очки. Вид у него был такой, будто его вытащили из мирного сна прямо в чужую драку за пульт.
— Что происходит? — спросил он и посмотрел на чемодан, как на незваного гостя.
— Твой сын решил выгнать Олю, — сказала Нина Семёновна.
— Не «решил», а… — Антон хотел подобрать слово, но не нашёл приличного и временно завис.
— Ага, — Валерий Сергеевич медленно кивнул. — То есть он решил, что это гостиница, и он администратор.
Нина Семёновна вздохнула. Она знала своего мужа: когда тот говорит тихо и медленно — значит, внутри у него уже кипит.
— Мам, пап, вы вообще понимаете? — Антон сделал шаг вперёд. — Это ваша квартира, да. Но я ваш сын. Я тут вырос. Я имею право—
— Право, — перебила Нина Семёновна. — Ты имеешь право не устраивать балаган. А ещё ты имеешь право вспомнить, что ты здесь не один живёшь. И что у людей есть границы. Даже у твоей матери.
Оля молчала, но молчание у неё было не покорное, а такое, которое копит силы. Она держала в руках телефон. Нина Семёновна заметила: экран треснут. «Ещё и телефон ей…» — и мысли у неё пошли такие, что лучше бы Антону их не слышать.
— Оля, — мягче сказала Нина Семёновна, — ты присядь. Чай поставить?
— Спасибо, я… я не хочу, — Оля сглотнула. — Я просто… я думала, если я увижу, я успокоюсь. А получилось наоборот.
— Конечно наоборот, — подумала Нина Семёновна. — «Людям почему-то кажется: сейчас узнаю правду — и станет легче. А правда, она как соль: без неё никак, но на рану не надо».
Антон фыркнул:
— Да что вы все на неё смотрите? Она сама виновата! Жить со мной нормально не умеет! Вечно недовольна! Вечно спрашивает, где я, с кем я!
— А ты где? — спокойно спросил Валерий Сергеевич.
Антон замялся на долю секунды. Этого хватило. Нина Семёновна в этот момент поняла то, что давно подозревала: сын не просто «задержался на работе». Он задержался в чужой жизни…
Если бы кто-то спросил Нину Семёновну, когда именно началась эта история, она бы ответила честно: началась она не сегодня. Просто сегодня всё вылезло из-под коврика, куда обычно засовывают неприятное, как пыль.
Сначала были мелочи. Мелочи всегда приходят первыми, как разведка. Антон стал поздно возвращаться. То «проект», то «встреча», то «ну не мог же я уйти, там люди». Люди — понятие широкое. Особенно когда речь о мужчине, который дома не может вынести мусор без внутренней борьбы, а «ради людей» готов до полуночи «обсуждать вопросы».
Оля поначалу терпела. Она работала, приходила, варила суп, иногда делала макароны — самые обычные, не итальянская опера. По выходным они покупали мясо на котлеты, потому что котлеты — это как мирный договор: сытно, привычно, без сюрпризов. Нина Семёновна сама иногда лепила вместе с Олей, на кухне, под шипение чайника и новости, где всё было плохо, но «держимся».
— Оля хорошая, — думала тогда Нина Семёновна. — «Не артистка. Не строит из себя. И главное — не лезет мне в шкафы. Уже за одно это можно уважать».
Оля действительно была нормальная. Она не делала вид, что жить у родителей мужа — это курорт. Наоборот: она старалась меньше мешать. Полы мыла, если видела, что грязно. В ванной после себя вытирала воду, потому что знала: Нина Семёновна терпеть не может лужи, а Валерий Сергеевич может в них поскользнуться и потом неделю ворчать на всю жизнь.
А Антон… Антон жил так, будто он везде в гостях, но при этом главный. Тапки бросал где снял. Носки — отдельная тема. Они у него, казалось, размножались. Нина Семёновна могла найти носок в ванной, второй — под диваном, третий — в комнате рядом с зарядкой. Четвёртый вообще мог быть в холодильнике, и она бы не удивилась.
— Антон, — говорила она, — ты взрослый мужчина, носки сами до корзины не дойдут.
— Мам, ну чего ты, — отмахивался он. — Это же мелочи.
«Мелочи», — думала Нина Семёновна. — «Мелочи — это когда чай остыл. А носки по квартире — это стиль жизни».
Деньги тоже стали вылезать наружу. Раньше они договорились просто: молодые живут у родителей, копят на своё жильё, оплачивают часть коммуналки и покупают продукты. Нина Семёновна не жадничала, но и благотворительный фонд из семьи делать не собиралась. Пенсия у них с мужем была, мягко говоря, не курортная. А цены в магазине — как будто у каждого яйца диплом и личный водитель.
— Мы будем платить, — уверял Антон. — Всё нормально.
Сначала платили. Потом «в этом месяце трудно». Потом «я машину обслужил». Потом «там с кредитом…». И всё чаще за молоко, крупу и мясо платила Оля. Она не жаловалась вслух, но Нина Семёновна видела: Оля стала покупать самое нужное и считать по акциям. Не потому что жадная — потому что взрослая.
А Антон вдруг начал приносить домой то дорогие энергетики, то какие-то готовые салаты в пластиковых коробках, которые на вкус как «ну хоть что-то». И при этом всё чаще говорил:
— Денег нет.
Нина Семёновна хотела было спросить: «А куда делись?» Но не спрашивала. Потому что она мать. А мать — существо странное: видит всё и молчит до последнего, пока в коридоре не полетит чемодан.
Плюс был ещё один признак — запах. Антон начал пахнуть не домом. Не табаком (он не курил), не улицей, не автобусом. А чем-то чужим, сладким, как будто кто-то пытался замазать следы красивым флером. Нина Семёновна не могла объяснить, но её внутренний датчик «что-то не так» звенел.
Оля, конечно, тоже чувствовала. Женщинам вообще много объяснять не надо: они и так всё понимают, просто надеются, что ошибаются.
Однажды вечером Оля встретила Антона у подъезда — он вышел из такси. Весёлый, бодрый, как будто не работал, а отдыхал. И главное — телефон держал так, как держат секрет.
— Ты где был? — спросила Оля.
— На встрече, — сказал Антон.
— На какой?
— По работе.
Оля посмотрела на него. Молча. И от этого молчания Антон почему-то начал злиться. Вот такой парадокс: когда человек виноват, ему хочется, чтобы его ругали громко. Тогда можно отбиваться. А когда на него смотрят спокойно — ему страшно, потому что там уже выводы.
— Ты чего на меня смотришь? — буркнул он. — Я что, обязан отчитываться?
— Нет, — тихо сказала Оля. — Не обязан. Просто странно.
Нина Семёновна тогда слышала их разговор из кухни. И подумала: «Странно — это мягкое слово. Странно — это когда в магазине вдруг на кассе сдачу дают больше, чем надо. А тут… тут как в том кино: “сейчас всё объясню”. И никто ничего не объясняет»…
Оля «спалила» его не через телефоны и не через слежку, как Антон любил потом орать. Она «спалила» его по-глупому, по-жизненному. Случайно.
У Антона был один талант: он мог забыть о существовании семьи, но никогда не забывал зарядку от телефона. А тут — забыл. Ушёл утром, а зарядка осталась дома, на кухонном столе, рядом с сахарницей.
Оля заметила это и решила отнести ему на работу, потому что была ещё дурная привычка — делать людям добро. Она собрала зарядку, надела куртку, пошла к метро. По дороге купила ему кофе в бумажном стакане — пусть, мол, порадуется. Вот такие женщины потом и плачут ночами: сами себе роют яму заботой.
Она приехала к его офису. Набрала. Антон не взял. Набрала ещё раз. Не взял. Потом пришло сообщение: «Я занят, не могу говорить».
Оля постояла у входа, подышала холодным воздухом, подумала: «Ладно, оставлю на ресепшене». И в этот момент увидела его. Антона. Он вышел из здания не один. Рядом шла женщина. Молодая, яркая, в пальто, которое, судя по виду, не из распродажи. Она что-то сказала, он наклонился к ней, улыбнулся так, как дома не улыбался уже полгода. Потом они остановились возле машины. Она поправила ему воротник — жест мелкий, но очень интимный. И Антон поцеловал её. Не в щёку «привет», а по-настоящему.
Оля стояла, как статуя на площади, только без голубей и без туристов. Кофе в стакане остывал. Зарядка лежала в пакете, как символ того, что она приехала дать энергию человеку, который уже давно заряжается в другом месте.
Она не устроила сцену. Не побежала за ними. Просто повернулась и ушла. И это, как понимала Нина Семёновна, было самое страшное для Антона. Потому что сцену можно списать на «истерику». А молчание — это приговор.
Дома Оля ничего не сказала. Только вечером, когда Антон пришёл, она поставила на стол зарядку и пустой стакан из-под кофе.
— Ты забыл, — сказала она.
Антон моргнул, понял и напрягся.
— Что это? — спросил он, будто впервые видел кофе в природе.
— Это был тебе, — сказала Оля. — Я хотела принести.
— И?
— И я видела тебя, — сказала Оля ровно. — С ней.
Нина Семёновна тогда была на кухне, резала хлеб. Слышала. И подумала: «Ну всё. Сейчас начнётся представление. Вопрос только — кто будет главным артистом».
Антон сначала молчал. Потом сделал вид, что не понял.
— С кем?
— Не делай из меня мебель, — сказала Оля. — Я всё видела.
И тут Антон пошёл по классике. По той самой дорожке, где каждый шаг — как по учебнику «как потерять семью за один вечер».
— Ты следила за мной?! — заорал он.
Оля даже не повысила голос.
— Я принесла зарядку. Ты её забыл.
— Ага, конечно! — Антон загремел чем-то в коридоре. — Случайно! Да ты просто… ты…
Он не мог подобрать слово, чтобы укусить побольнее, но без грубости. И от этого ещё больше злился.
Нина Семёновна вышла тогда из кухни и сказала:
— Антон, хватит орать. Мы не на стадионе.
Антон посмотрел на мать так, будто она предала его в самый важный момент жизни. Хотя, по правде, он предал сам себя, просто не хотел признавать.
— Мам, не вмешивайся, — сказал он. — Это между нами.
— Между вами, — кивнула Нина Семёновна. — Только стены наши. И уши наши тоже. Так что, хочешь ты или нет, мы уже «вмешались», потому что ты тут орёшь, как будто тебя режут. А тебя, если что, никто не трогает.
Антон тогда хлопнул дверью комнаты. Оля тихо ушла в ванную. И ночь прошла под странный саундтрек: вода, шорохи, тяжёлые шаги и телевизор у Валерия Сергеевича, который включил что-то нейтральное, лишь бы не слышать, как рушится семья сына.
А утром — тот самый коридорный спектакль. Чемодан. Крик. «Это квартира моих родителей»…
— Ты вообще понимаешь, что говоришь? — спросила Нина Семёновна у Антона уже в тот день, когда он начал выкидывать вещи.
Антон сжал челюсти.
— Я понимаю, что не хочу жить с человеком, который мне не доверяет.
— А ты даёшь повод доверять? — тихо спросила Оля.
Антон развернулся к ней, как к врагу.
— Ты меня унизила! Ты пришла туда! Ты устроила мне…
— Что? — Оля подняла брови. — «Устроила»? Я молча ушла. Я даже не подошла к вам.
— Но ты могла! — выкрикнул Антон, и в этом было всё: он боялся не того, что Оля сделала, а того, что могла бы сделать, если бы была человеком другого склада.
Нина Семёновна посмотрела на сына и вдруг увидела в нём не взрослого мужика, а мальчишку, который разбил мячом окно и теперь кричит на хозяина дома, что тот «плохой, потому что ругается». Логика железная, как ложка в стакане.
— Антон, — сказал Валерий Сергеевич, — давай без театра. Ты накосячил. Признай. Извинись. И решайте.
Антон фыркнул.
— Пап, ты всегда на её стороне! — он кивнул в сторону Оли, будто она тут случайный пассажир.
— Я на стороне нормального, — сухо сказал Валерий Сергеевич. — А не на стороне крика.
Нина Семёновна знала: муж не любит лезть в конфликты, но если уж сказал — значит, дело серьёзное.
Антон сделал шаг к чемодану.
— Я сказал — собирайся, — повторил он Оле.
Оля медленно поставила телефон на тумбочку.
— Я могу уйти, — сказала она. — Не проблема. Только давай без спектакля. И без того, что ты сейчас изображаешь хозяина жизни.
— Я и есть хозяин! — взорвался Антон.
Нина Семёновна приподняла брови.
— Хозяин чего? — спросила она. — Твоих носков в коридоре? Или твоих «встреч» до ночи?
Антон покраснел.
— Мам!
— Что «мам»? — Нина Семёновна почувствовала, как внутри поднимается то самое материнское — не сюсюканье, а злость за то, что сын вырос и вместо ума принёс домой наглость. — Ты сейчас пытаешься выгнать женщину из квартиры, где она живёт уже третий год. Где она мыла полы, готовила, платила за продукты, когда ты говорил «денег нет». И ты орёшь «моя квартира»? Это не твоя квартира. Это квартира наша с отцом. Мы её покупали, когда ты ещё в садике ел манную кашу и делал вид, что тебе плохо.
Антон открыл рот.
— Я тут прописан!
— И что? — Нина Семёновна махнула рукой. — Прописан — это бумажка. А совесть — это внутри. Ты её тоже где-то «прописал», только не у нас.
Оля стояла молча, но по её лицу было видно: она не ожидала такой поддержки. Она привыкла, что свекрови в историях обычно «всегда за сына». А у Нины Семёновны была своя философия: сын — сыном, но правду никто не отменял.
— Мам, ты не понимаешь… — Антон попытался сменить тон. — Там всё не так.
— Конечно не так, — сказала Нина Семёновна. — Там у тебя, видимо, всё очень «так», раз ты туда бегал.
Валерий Сергеевич подошёл к Антону ближе. Не угрожающе — просто как отец, который устал смотреть на цирк.
— Слушай сюда, — сказал он. — Это квартира наша. И если кто-то сегодня уйдёт, то не Оля.
Антон даже растерялся.
— В смысле?
— В прямом, — Валерий Сергеевич посмотрел ему в глаза. — Ты сейчас успокоишься. Перестанешь швырять вещи. И поедешь туда, где ты ночевал и где тебе было так хорошо. А Оля останется здесь и спокойно подумает, что делать дальше. Без твоих криков.
Антон засмеялся. Нервно.
— Вы что, против меня?
— Мы против беспредела, — сказала Нина Семёновна. — И против того, чтобы в нашем доме унижали человека, который ничего плохого вам не сделал.
Антон метнулся взглядом к Оле.
— Ты довольна? — бросил он.
Оля вздохнула.
— Антон, я сейчас вообще ничего не «довольна», — сказала она устало. — Я просто хочу, чтобы ты перестал делать вид, что виновата я.
И тут Нина Семёновна поняла: Оля уже всё решила внутри. Просто сердце ещё не догнало
Пока Антон собирал себе сумку (внезапно выяснилось, что самые важные вещи — это не семейные фото, а зарядки и бритва), в квартире повисла та тишина, которая обычно бывает после грозы. Вроде воздух чистый, но дерево уже сломано.
Нина Семёновна пошла на кухню. Потому что когда не знаешь, что делать — делай чай. Чай в России вообще как психолог: не решает проблему, но даёт пять минут передышки.
На плите стояла кастрюля с супом. Оля вчера варила — простой, с картошкой и морковкой, без изысков. Суп пах домом. Домом, который сейчас трещал.
Нина Семёновна достала чашки, поставила сахар, печенье — обычное, в пачке, которое «к чаю пойдёт». Села. Посмотрела на квитанции: свет, вода, домофон. Цифры там были такие, что хотелось позвонить в управляющую компанию и спросить: «Вы там что, золотом полы моете?»
Оля зашла на кухню тихо, как будто боялась лишним шагом нарушить порядок. Села напротив.
— Нина Семёновна… — начала она.
— Не надо благодарностей, — сказала Нина Семёновна, потому что терпеть не могла, когда люди благодарят за нормальное. — Я не за тебя «впряглась». Я за справедливость. И за порядок в квартире. А то он сейчас устроит тут… потом месяц разгребай.
Оля кивнула. Глаза у неё были сухие, но в них стояла вода. Держалась.
— Я не хотела, чтобы вы знали, — сказала она.
— Мы не слепые, — хмыкнула Нина Семёновна. — Просто мы тоже люди. Мы до последнего надеемся, что дети одумаются сами. А дети, как выясняется, одумываются только когда их лбом о жизнь стукнет.
Оля сглотнула.
— Он сказал, что я виновата, потому что «постарела», — тихо произнесла она.
Нина Семёновна даже чайную ложку положила с таким звуком, что Валерий Сергеевич в комнате мог бы услышать.
— Ага, — сказала она. — Вот оно что. «Постарела». А он что, помолодел? Он у нас, значит, как в рекламе: вечно свежий, вечно бодрый?
Оля попыталась улыбнуться, но вышло криво.
— Он сказал, что я стала «не такая», — продолжила она. — Что я много работаю, что дома уставшая, что не хочу «как раньше».
— «Как раньше» — это когда вы жили на одних макаронах и мечтали о своей квартире? — уточнила Нина Семёновна. — И он тогда тоже был героем?
Оля покачала головой.
— Я же правда старалась, — прошептала она.
Нина Семёновна вздохнула и подумала свою кухонную мудрость, которую могла бы вышить на полотенце: «Женщина старается — мужчина привыкает. А потом думает, что так и было по природе».
— Оля, — сказала она мягче, — ты не обязана была быть вечным праздником. Семья — это не корпоратив. Это жизнь. Устал — помоги. А не беги искать, где тебя развлекают.
Оля опустила взгляд на стол. На скатерть с мелкими цветочками, которую Нина Семёновна покупала ещё по скидке «возьмите две — третья почти даром». Цветочки были милые, а жизнь — нет.
— Мне стыдно, — сказала Оля. — Что я в вашем доме, что вы видите…
— Стыдно должно быть ему, — отрезала Нина Семёновна. — А ты не путай, где чьё. У нас люди любят стыдиться не того. Кто накосячил — тот громче всех орёт. Кто пострадал — тот ещё и извиняется. Это у нас национальный спорт.
В коридоре хлопнула дверь — Антон вышел из комнаты, с сумкой, с лицом обиженного героя.
— Я ухожу, — сказал он, будто делал одолжение.
— Иди, — спокойно сказал Валерий Сергеевич, выходя следом. — Только ключи оставь.
Антон замер.
— Какие ключи?
— От квартиры, — Валерий Сергеевич протянул ладонь. — Раз уж ты решил, что тут гостиница, то у администратора ключи забирают.
Антон посмотрел на мать. Ждал, что она смягчится. А Нина Семёновна смотрела на него, как на человека, который пролил компот и пытается убедить всех, что это «само».
— Мам, ты серьёзно? — выдавил он.
— Серьёзно, — сказала она. — Я не собираюсь просыпаться ночью от того, что ты пришёл «поговорить» и снова устроил выступление. Нам всем хватает эмоций и без твоих талантов.
Антон достал ключи. Швырнул на тумбочку.
— Вы потом пожалеете, — бросил он.
— Мы уже, — тихо сказал Валерий Сергеевич. — Мы уже.
Антон хлопнул дверью. И стало тихо. Настоящая тишина — не та, что перед бурей, а та, что после решения.
Нина Семёновна посмотрела на Олю и вдруг почувствовала что-то вроде жалости, но без сюсюканья. Жалость у неё была практичная: «надо помочь, а не плакать вместе».
— Так, — сказала она. — Сейчас суп. Потом подумаем. На голодный желудок решения принимают только подростки и люди, которые любят страдать.
Оля тихо усмехнулась.
— Я не хочу есть, — сказала она.
— Все не хотят, — фыркнула Нина Семёновна. — А потом падают в обморок в магазине между гречкой и стиральным порошком. Ешь…
Вечером Антон написал. Не извинился. Конечно. Он написал так, будто ему кто-то должен.
«Мне нужны мои документы. И ноут. И вообще вы не имеете права меня выгонять».
Нина Семёновна прочитала сообщение и почувствовала, как внутри в ней просыпается та самая женщина, которая в молодости могла и с ЖЭКом спорить, и на собрании домкома не молчать.
— Валера, — позвала она мужа. — Иди сюда. Наш герой пишет.
Валерий Сергеевич надел очки, прочитал, вздохнул.
— Документы пусть заберёт, — сказал он. — Но только при нас.
— Естественно, — кивнула Нина Семёновна. — И не один. А то он потом скажет, что мы ему тут чего-то «не отдали».
Оля сидела на кухне, листала что-то в телефоне. Вид у неё был такой, как у человека, который внезапно оказался в новой реальности и ещё не понял, где в ней выключатель.
— Оля, — сказала Нина Семёновна, — ты пока можешь пожить у нас. Спокойно. Без спешки. Но давай так: ты решаешь, как дальше. Мы не будем тебя держать и не будем выгонять. Поняла?
Оля подняла глаза.
— А если он… — начала она.
— Если он придёт с криками — мы вызовем участкового, — спокойно сказал Валерий Сергеевич, и в этой спокойности было больше силы, чем в Антоновом «это квартира моих родителей».
Оля кивнула. И впервые за день у неё дрогнули губы не от боли, а от облегчения. Ей было важно знать, что она не одна в чужом доме. Хотя дом уже давно был не чужой — домом его делают не стены, а кто в этих стенах тебя защищает.
На следующий день Антон пришёл. На пороге стоял весь из себя собранный, как будто снова хотел сыграть роль «я прав».
— Я за вещами, — сказал он.
— Проходи, — сказала Нина Семёновна. — Только спокойно. У нас тут не рынок.
Он прошёл. Олю увидел на кухне. Она подняла взгляд и снова опустила. Без истерик, без просьб. И это Антона раздражало сильнее всего. Потому что на просьбы можно давить. А когда человек не просит — он уже отпускает.
Антон пошёл в комнату, собрал документы, ноут, кое-какие вещи. Возле шкафа замялся.
— Вот видишь, — сказал он, будто продолжал спор, — я никого не обижал.
Нина Семёновна стояла в дверях и смотрела, как взрослый мужчина пытается сохранить лицо, потеряв всё остальное.
— Антон, — сказала она, — ты сейчас можешь ещё сто раз сказать, что «никого не обижал». Но факт такой: ты предал жену, а потом попытался выставить её виноватой. Это как разбить тарелку и ругаться на стол, что он «не так стоит».
Антон вспыхнул.
— Мам, ты вообще слышишь, что говоришь?
— Слышу, — сказала Нина Семёновна. — И впервые за долгое время говорю вслух то, что думаю. Потому что молчание — оно, знаешь ли, тоже имеет цену. А у нас и так всё дорожает.
Антон стиснул зубы.
— Ладно, — сказал он. — Тогда я вам помогать не буду. Забудьте.
— А ты и не помогал, — спокойно ответила Нина Семёновна. — Ты жил. Ел. Стирался. И рассказывал сказки про «денег нет». Так что не надо делать вид, что ты тут благодетель.
Это был момент, когда расстановка сил окончательно поменялась. Антон понял: родители не будут прикрывать его просто потому, что он сын. И это было для него неожиданнее любой измены. Потому что он-то думал: мама всегда на его стороне. А мама оказалась на стороне нормальной жизни.
Он ушёл, громко хлопнув дверью. Но теперь этот хлопок был уже не угрозой, а просто звук. Как падение ложки…
Неделя прошла странно. В квартире стало чище. Не потому что Оля вдруг начала вылизывать всё от отчаяния — нет. Просто исчез фактор хаоса: никто не бросал обувь посреди коридора, никто не оставлял пустые кружки в комнате, никто не включал громко видео ночью.
Нина Семёновна сама удивилась: оказывается, тишина может быть приятной, а не тревожной.
Оля по-прежнему ходила на работу. Приходила, готовила что-то простое. Один раз сделала пюре и котлеты, и Нина Семёновна поймала себя на мысли: «Вот ведь жизнь: котлета — маленькая, а смыслов в ней больше, чем в некоторых браках».
Однажды вечером Оля сказала:
— Нина Семёновна, я буду снимать комнату. Я не хочу висеть на вас.
Нина Семёновна поставила на стол чай.
— Ты не висишь, — сказала она. — Но если тебе так спокойнее — снимай. Только не торопись. Сначала посчитай деньги. Сейчас аренда такая, что люди за неё готовы жить втроём с кастрюлей.
Оля усмехнулась.
— Я уже смотрела, — сказала она. — Однушка — дорого. Комната — ещё куда ни шло.
— А Антон? — спросил вдруг Валерий Сергеевич, который обычно молчал, но сейчас было важно.
Оля пожала плечами.
— Он пишет, — сказала она. — То злится, то «давай поговорим». Но разговаривать он хочет так, чтобы всё было как ему удобно.
Нина Семёновна кивнула.
— Он сейчас в режиме «а вдруг прокатит», — сказала она. — Не прокатит. Ты ему не обязана быть ковриком у двери.
Оля молчала. Потом тихо сказала:
— Самое обидное, что я бы простила, если бы он признал. Если бы сказал: «Я виноват». А он… он на меня нападает. Как будто я у него что-то украла.
— Украла, — сказала Нина Семёновна. — Ты украла у него иллюзию, что он может делать что хочет и при этом быть хорошим. Это, знаешь ли, дорогая вещь. Некоторые за неё держатся до пенсии.
Оля улыбнулась — впервые по-настоящему.
Через пару дней Антон пришёл снова. Без крика. С цветами. Нина Семёновна увидела букет и подумала: «Ну всё, началась серия “я исправился за три дня”».
— Я хочу поговорить с Олей, — сказал он тихо.
— Говори, — сказала Нина Семёновна. — Только без спектаклей. И без “это моя квартира”.
Антон кивнул. Оля вышла в коридор. Встала на расстоянии, как человек, который уже знает, что близко подходить опасно.
— Оля, — сказал Антон, — я погорячился.
— Ты не «погорячился», — спокойно сказала Оля. — Ты выбрал. А потом испугался последствий.
Антон заморгал.
— Я хочу всё вернуть.
— Что именно? — спросила Оля. — Удобство?
Антон попытался взять её за руку, но она убрала.
— Я не знаю, — честно сказал он. — Я запутался.
Нина Семёновна стояла на кухне, но слышала каждое слово. И думала: «Запутался он. Как будто это клубок ниток. Запутался — распутай. Только другие не обязаны быть твоими ножницами».
— Антон, — сказала Оля. — Я подаю на развод.
Это прозвучало тихо. Без драматической музыки. Просто как факт, как «молоко надо купить».
Антон побледнел.
— Ты серьёзно?
— Да, — сказала Оля. — Я устала.
Антон повернулся к родителям, будто ожидал поддержки.
— Мам… — начал он.
Нина Семёновна вышла в коридор, вытерла руки о полотенце.
— Антон, — сказала она. — Ты взрослый. Ты сделал. Теперь живи. И не надо делать вид, что тебя «не поняли». Тебя поняли прекрасно. Просто не оправдали.
Антон сжал букет так, что цветы жалко стало. Не цветы виноваты.
Он ушёл. Уже без хлопка. Как человек, который наконец понял, что он тут не главный режиссёр…
Оля через месяц сняла комнату недалеко от работы. Нина Семёновна помогла ей с посудой — отдала две тарелки, кастрюльку и старую, но крепкую сковородку. «Пусть будет у человека начало», — сказала она. Валерий Сергеевич помог донести сумки и буркнул по-мужски:
— Береги себя.
Антон звонил ещё пару раз. То жаловался, то пытался шутить, как будто можно шуткой заклеить трещину. Нина Семёновна говорила с ним спокойно, но холодно.
— Сын, — сказала она однажды, — пока ты не научишься отвечать за свои поступки, ты будешь бегать от себя. А от себя, знаешь ли, далеко не убежишь. Даже если такси вызовешь.
Антон молчал в трубке.
— Я понял, — сказал он наконец.
Понял или просто устал спорить — неважно. Главное, что в квартире снова появился порядок. Не тот, что «идеально чисто», а тот, что «спокойно жить можно».
Оля иногда заходила к ним на чай. Не часто, чтобы не цепляться за прошлое, но и не исчезала, потому что не все связи надо рвать, если они человеческие. С Ниной Семёновной они могли сидеть на кухне, есть печенье и обсуждать новости, цены, здоровье и вечную тему: «где взять силы».
— Знаете, — сказала Оля однажды, — я думала, вы меня выгоните. Потому что «сын».
Нина Семёновна хмыкнула.
— Сын — это сын, — сказала она. — Но если сын ведёт себя как обалдуй, то он обалдуй. А я мать, а не служба оправданий.
Оля улыбнулась.
— Спасибо вам, — тихо сказала она.
— Да ладно, — отмахнулась Нина Семёновна. — Жизнь сама всё расставляет. Просто иногда ей надо помочь — вынести мусор. И чужую наглость тоже.
А вечером Нина Семёновна мыла посуду, слушала, как капает кран (опять прокладка, опять расходы), и думала свою простую философию: «Семья — это не когда “мой/моя”. Семья — это когда не выкидывают вещи в коридор. И не выкидывают людей из жизни, потому что стало неудобно».
И всё. Без фанфар. Без киношных финалов. Просто жизнь, где справедливость иногда приходит не громко, а тихо — вместе с ключами, оставленными на тумбочке…
