Валентина застыла в прихожей, не выпуская из рук тяжелые пакеты с продуктами. В нос ударил густой, осязаемый запах канифоли, смешанный с ароматом дешевых пельменей и мужских носков, которые, судя по амбре, прожили долгую и насыщенную жизнь без стирки.
На её любимом пуфике, обитом бархатом цвета «пепел розы» (Валя искала эту ткань три недели по всему городу), громоздились ботинки. Огромные, сорок пятого размера, стоптанные «говнодавы» с комьями уличной грязи на подошве. Рядом сиротливо притулились домашние тапочки её мужа Гены.
— Ну, началось в колхозе утро, — пробормотала Валя себе под нос, скидывая туфли. Ноги гудели. Смена в логистическом центре сегодня выдалась — врагу не пожелаешь. Две фуры заблудились, грузчики перепутали накладные, а начальник отдела ходил с таким лицом, будто у него третий день несварение. Валя мечтала только об одном: тишина, горячий душ и бутерброд с той самой сырокопченой колбасой, которую она урвала по акции и спрятала в глубине холодильника, за банкой с горчицей.
Она прошла на кухню. Мечта о бутерброде скончалась мгновенно, даже не успев родиться.
За столом, который Валя протирала специальным полиролем, чтобы не оставалось разводов, сидел незнакомый мужик. Точнее, смутно знакомый — она видела его на фотографиях десятилетней давности, где Гена, еще молодой и поджарый, позировал с гитарой у костра. Мужик был похож на старого шарпея: много складок, грустные глаза и общая помятость.
Перед «шарпеем» стояла тарелка. На тарелке лежала та самая колбаса. Весь батон. Нарезанный ломтями толщиной с палец. Мужик макал колбасу в майонез и ел её без хлеба, причмокивая.
— О, Валюха! — радостно воскликнул Гена, выныривая из-за спины гостя. Муж был в приподнятом настроении, что само по себе настораживало. Обычно в это время он лежал на диване и скорбно размышлял о судьбах родины, переключая каналы. — Знакомься, это Витёк! Мой армейский кореш, помнишь, я рассказывал? Гений электроники!
Витёк перестал жевать, вытер масляную руку о штанину (Валя внутренне содрогнулась) и протянул ладонь:
— Виктор. Можно просто Витя. У вас колбаска мировая, хозяйка. Мясная. Сейчас такую редко делают, всё больше соя да картон.
— Очень рада, — процедила Валя, игнорируя протянутую руку и демонстративно начиная выкладывать продукты из пакетов. — Гена, а можно тебя на секундочку? В коридор. Поможешь… с антресолью.
Гена, почуяв неладное, но всё еще сияя энтузиазмом, выскочил за ней.
— Геннадий, — тихо, но страшно начала Валя, прижав мужа к шкафу-купе. — Это что за явление Христа народу? И почему это явление жрёт мой завтрак, обед и ужин?
— Валюш, ну ты чего? — Гена сделал большие глаза, полные обиды. — У человека беда. Жизненная драма! Жена выгнала, представляешь? Стерва редкая, пилила его, пилила, таланту развиться не давала. Витёк сейчас на перепутье. Ему перекантоваться надо пару дней, пока он квартиру ищет. Не на улицу же мне друга выгонять? Мы же люди, Валя, а не волки!
Валя вздохнула. «Перекантоваться пару дней» в словаре её мужа могло означать что угодно: от недели до бесконечности. Квартиру эту, просторную «двушку» в сталинском доме с высокими потолками, Валя купила сама. За пять лет до встречи с Геной. Она пахала на двух работах, отказывала себе в отпусках, носила одно пальто три сезона, но ипотеку закрыла досрочно. Это была её крепость, её суверенная территория. Гена пришел сюда три года назад с одним чемоданом, в котором лежали три рубашки и собрание сочинений Стругацких.
— Два дня, Гена, — отчеканила она. — Максимум. И чтобы никакой грязи. И колбасу пусть свою покупает.
— Конечно, Валюш! О чем речь! — закивал муж. — Мы сейчас проект один мутим. Бомба! Витёк — он же руки золотые. Будем винтажную аудиотехнику восстанавливать. Знаешь, сколько сейчас советские усилители стоят? Ого-го!
Валя закатила глаза и пошла в душ. «Винтажная техника», как же. В прошлый раз Гена пытался разводить на балконе перепелов. Вонь стояла такая, что соседка Тамара Ильинична грозилась вызвать санэпидемстанцию и ОМОН одновременно.
Прошло четыре дня. Витёк не уехал. Более того, он, кажется, начал пускать корни.
В коридоре появилась вторая пара «говнодавов», чуть поменьше. В ванной на полочке Вали, рядом с её дорогим кремом, поселился помазок для бритья с облезшим ворсом и станок, который видел еще Горбачева.
Но самое страшное творилось в гостиной. Валин идеальный порядок, её скандинавский минимализм, был безжалостно изнасилован. На полированном журнальном столике появились паяльная станция, мотки проводов, какие-то железки, пахнущие старым маслом, и гора микросхем.
— Витёк работает! — шикал на неё Гена, когда Валя пыталась включить пылесос. — Тише, муза требует тишины! Мы сейчас такой усилитель «Бриг» восстанавливаем, коллекционеры с руками оторвут. Тысяч за пятьдесят уйдет, как пить дать!
— Гена, — Валя устало опустилась на табурет на кухне. — Где деньги на продукты? Твой Витёк ест, как рота солдат после марш-броска. Вчера я сварила пять литров борща. Пять! Где он?
Гена отвел глаза.
— Ну, организму нужны калории. Умственный труд, он самый энергозатратный. Валь, ну потерпи. Вот продадим первый аппарат, я тебе всё верну. И колбасу, и борщ, и за свет заплачу. Кстати, мы там переноску кинули из спальни, а то в зале розетка искрит.
— Что вы сделали? — Валя почувствовала, как дергается левый глаз.
— Переноску. Валь, не нуди. Ты же у меня мудрая женщина, всё понимаешь. Бизнес требует инвестиций. Мы, кстати, хотели тебя попросить… Тут такое дело. Витьку спать на диване неудобно, у него спина больная. Радикулит. Может, мы ему раскладушку на кухне поставим? А диван для работы освободим?
Валя молча встала, взяла чашку, посмотрела на неё, и так же молча поставила обратно. Она поняла: если она сейчас откроет рот, то скажет то, после чего интеллигентные люди обычно подают на развод.
— Никаких раскладушек, — тихо сказала она. — Завтра пятница. Чтобы к вечеру духу его здесь не было.
Гена надулся.
— Ты черствая, Валя. Материалистка. Только о своих метрах и думаешь. А тут — судьба человека! Талант пропадает!
Пятница на работе выдалась адской. Валя задержалась до восьми вечера — сводила отчеты, проверяла маршруты. Домой ехала с тяжелым сердцем. Интуиция, выработанная годами борьбы с поставщиками и накладными, вопила сиреной: дома ждет не сюрприз, а «сюрпризище».
Она открыла дверь своим ключом. Замок поддался с трудом, словно кто-то изнутри ковырялся в скважине.
В квартире было подозрительно тихо. Не играла музыка, не шипел паяльник. Но свет горел везде — и в прихожей, и в кухне, и в гостиной. Счетчик, наверное, накрутил уже на небольшую путевку в Турцию.
Валя сняла сапоги и прошла в гостиную. И застыла, чувствуя, как сумка медленно сползает с плеча на пол.
Её гостиная преобразилась. Исчезли шторы. Тяжелые, льняные шторы, которые она шила на заказ, чтобы закрываться от уличных фонарей. Вместо них окна были заклеены фольгой. Посреди комнаты, сдвинув в угол диван, стоял… верстак. Настоящий, грубый, деревянный верстак, явно притащенный с какой-то помойки. На верстаке, в окружении разобранных колонок, стояла трехлитровая банка с мутной жидкостью и три граненых стакана.
Но это было не самое страшное.
В центре комнаты, прямо на её бежевом ковре, сидели Гена, Витёк и какая-то незнакомая женщина с пергидрольным начесом и в леопардовых лосинах. Женщина курила. Курила прямо в комнате, стряхивая пепел в хрустальную вазочку для конфет — подарок Валиной мамы.
— О, хозяюшка явилась! — прокуренным голосом прохрипела женщина, выпуская струю дыма в потолок. — А мы тут, это, обмываем стартап. Витюша говорит, у тебя характер — кремень, но ты отходчивая.
Гена вскочил, чуть не опрокинув банку. Лицо у него было красное, галстук (зачем-то надетый на голую шею) съехал набок.
— Валюша! Радость моя! — затараторил он, подбегая и пытаясь её обнять. От него разило дешевым коньяком. — Ты только не ругайся. Это Лариса, муза Витька! Она пришла помочь с дизайном. Мы решили расширяться! Смотри, какую идею придумали!
Он широким жестом обвел разгромленную комнату.
— Мы тут подумали… Эта комната всё равно проходная, бестолковая. Мы из неё мастерскую сделаем полноценную! Стенку вот эту, — он хлопнул ладонью по несущей стене, отделяющей гостиную от спальни, — мы решили частично убрать. Сделать арку. Чтобы свет падал правильно. Витёк уже перфоратор у соседа одолжил, завтра с утра начнем долбить. Ты не переживай, грязи не будет, Лариска всё уберет!
Валя перевела взгляд на стену. На её любимых обоях, которые она клеила сама, высунув язык от усердия, жирным черным маркером был нарисован огромный, кривой круг с надписью «АРКА ТУТ».
— А жить мы будем где? — спросила Валя шепотом, чувствуя, как внутри поднимается ледяная волна бешенства.
— Да что ты заладила «жить, жить»! — вмешался Витёк, развалившись в кресле и закинув ноги в грязных носках прямо на подлокотник. — В спальне поживете, потеснитесь. Дело-то миллионное! Лариска тоже пока у нас перекантуется, она готовит — пальчики оближешь. Кстати, мать, у тебя там в заначке коньячка нормального нет? А то это пойло, — он кивнул на банку, — только клопов травить.
Гена хихикнул, глядя на жену с надеждой идиота, который верит, что сейчас всё обойдется шуткой.
— Валь, ну скажи им, что ты у меня мировая баба! — подмигнул он. — Мы же семья! Всё в общий котел!
Валя медленно, очень медленно наклонилась, подняла свою сумку. В ней лежал не только кошелек, но и папка с документами на квартиру, которую она по привычке всегда носила с собой — «мало ли что». Она выпрямилась. Усталость как рукой сняло. В голове прояснилось, и на смену желанию плакать пришла холодная, расчетливая злость — та самая, с которой она когда-то выбивала долги из нерадивых подрядчиков.
— Семья, говоришь? — переспросила она, глядя Гене прямо в переносицу. — Общий котел?
Она подошла к окну и с треском содрала фольгу. Уличный свет ударил в глаза.
— Значит так, стартаперы, — голос её зазвенел, как натянутая струна. — Время — девять вечера. У вас ровно десять минут.
— На что? — глупо моргнул Гена.
— На то, чтобы собрать свои манатки, забрать свою «музу» в леопарде, свои паяльники и проваливать отсюда. Все трое.
— Ты чего, Валь? — Гена побледнел. — Куда мы пойдем на ночь глядя? Ты шутишь? Это же не по-христиански!
— А превращать мой дом в притон — это по-христиански? — рявкнула Валя так, что Витёк поперхнулся, а Лариса выронила сигарету. — Это моя квартира, Гена. Моя. Я за каждый сантиметр этих обоев, на которых вы свои каракули рисовали, горбатилась пять лет. Я не для того ипотеку гасила, чтобы тут шалман устраивали!
— Но мы же муж и жена! — взвизгнул Гена, переходя на фальцет. — У нас все общее! По закону!
Валя усмехнулась. Это была не добрая усмешка, а оскал хищника, загнавшего добычу в угол.
— А вот тут, Геночка, ты ошибаешься. Квартира куплена до брака. И в ней прописана только я. А ты здесь — на птичьих правах. Гость. Загостившийся гость.
Она достала телефон и набрала номер.
— Алло, Паша? Привет. Ты еще на смене? Да, беда. В квартире посторонние, угрожают, портят имущество. Нет, не уходят. Да, агрессивные. Жду.
Она сбросила вызов и посмотрела на онемевшую троицу.
— Паша — это мой племянник, — ласково пояснила Валя. — Он работает в Росгвардии. И он очень не любит, когда его любимую тетю обижают. У него как раз наряд рядом патрулирует. Так что выбирайте: выходите сами через дверь, или вылетаете через окно вместе с вашим верстаком. Время пошло.
Гена посмотрел на жену так, словно впервые её увидел. В его глазах читался ужас. Он понял: Валя не блефует.
— Ты… ты пожалеешь! — прошипел он, хватая свою куртку. — Я уйду! Но я больше не вернусь! Ты останешься одна, старая и никому не нужная, в своей стерильной квартире!
— Это мы еще посмотрим, — спокойно ответила Валя, скрестив руки на груди. — А пока… Вон!!!
Первые три дня прошли под эгидой Великой Санитарной Инквизиции. Валя не просто убиралась — она изгоняла дух.
Леопардовые лосины «музы» Ларисы оставили после себя стойкий запах дешевых духов и табака, который въелся даже в полировку серванта. «Арку» на стене Валя оттирала меламиновой губкой, приговаривая непечатные слова, которые, как оказалось, знала в совершенстве. Верстак пришлось выносить с помощью дворника дяди Коли, которому за труды была пожалована бутылка той самой настойки, конфискованной у «стартаперов».
Когда последний мешок с мусором (включая забытый Витьком паяльник и один дырявый носок) покинул квартиру, Валя села в кресло. Тишина звенела в ушах, как хрусталь. Никто не бубнил, не шкварчал, не требовал еды, не рассуждал о судьбах мировой электроники.
Было ли ей грустно? Немного. Все-таки три года жизни, привычка. Но когда она открыла холодильник и увидела там нетронутый сыр, целую палку колбасы и — о чудо! — йогурт, который никто не сожрал ночью, грусть сменилась мстительным удовольствием.
«Ну что ж, Валентина Павловна, — сказала она своему отражению в зеркале прихожей. — Теперь заживём как короли. Или хотя бы как люди».
Новости о «Братстве Кольца» (как Валя про себя окрестила троицу) долетали до неё обрывочно, через общих знакомых и соцсети.
Выяснилось, что гордый уход в ночь закончился в дешевом хостеле на окраине, где «бизнесмены» сняли одну комнату на троих. Витёк уверял, что это временно, что инвесторы уже стоят в очереди, просто у них обеденный перерыв затянулся.
Через две недели Валя встретила бывшую коллегу Гены. Та, округлив глаза, рассказала, что видела Геннадия в супермаркете.
— Валь, он выглядел… как бы помягче… как побитая моль. В какой-то куртке не по размеру, покупал лапшу быстрого приготовления и самую дешевую водку. Я хотела подойти, но он меня заметил и юркнул за стеллаж с туалетной бумагой. Ты его совсем выгнала, да?
— Совсем, Люда, — спокойно ответила Валя, выбирая спелые гранаты. — У него теперь свобода. Творческий полет. Пусть летает, главное, чтобы не над моим балконом.
Месяц прошел в блаженном спокойствии. Валя сменила замки (на всякий случай поставила итальянский, с броненакладкой — дорого, зато нервы целее). Купила себе новые шторы — нежно-оливковые, которые давно хотела, но Гена говорил, что это «цвет тоски». Записалась в бассейн. И вдруг поняла страшную вещь: денег стало оставаться больше. Раньше зарплата утекала сквозь пальцы на бесконечные «перспективные проекты» мужа и прокорм его растущего аппетита. Теперь же к концу месяца на карте образовался приятный профицит.
Но, как известно, «никто не ждал испанскую инквизицию», а она пришла.
Был дождливый ноябрьский вечер. Валя сидела в кресле, завернувшись в плед, и смотрела сериал, поедая эклеры. В дверь позвонили. Настойчиво, длинно, с претензией.
Валя поставила чай, вздохнула и подошла к глазку. На лестничной площадке стоял Гена. Но не тот Гена, который уходил с гордо поднятой головой и проклятиями. Это была версия «Гена 2.0: Перезагрузка и Деградация».
Он похудел. Щеки ввалились, под глазами залегли тени цвета баклажана. В руках он сжимал букетик из трех гвоздик, одна из которых явно сломалась по дороге и теперь грустно висела головой вниз.
Валя открыла дверь, не снимая цепочки.
— Чего тебе?
— Валюша… — голос Гены дрожал, как осенний лист. — Ну открой. Поговорить надо. Не чужие же люди.
Валя секунду колебалась. Женская жалость — штука коварная, она может проснуться в самый неподходящий момент. Но тут взгляд её упал на грязные ботинки Гены, которые уже нацелились переступить порог на её чистый коврик.
— Говори так, — отрезала она.
— Валь, ну хватит дуться. Ну погорячились, с кем не бывает, — затараторил он, пытаясь улыбнуться, но вышла гримаса боли. — Я это… осознал. Витёк — он, конечно, талант, но человек сложный. Мы с ним… разошлись во взглядах. Творческие разногласия. А Лариска вообще ведьмой оказалась, представляешь? Украла наши последние деньги из кассы стартапа и сбежала с дальнобойщиком!
— Какая драма, — сухо прокомментировала Валя. — А я тут при чем?
— Ну как при чем? — Гена искренне удивился. — Я же к тебе вернулся! Домой! Я тебя простил, Валь. Правда. Я зла не держу за то, что ты меня выгнала. Я понимаю, у тебя был стресс, гормоны, возраст… Я готов начать всё сначала.
Валя почувствовала, как брови ползут на лоб.
— Ты меня простил? — переспросила она вкрадчиво.
— Конечно! — обрадовался Гена, приняв её удивление за раскаяние. — Я же великодушный человек. Давай забудем старое. Я вот тут подумал… Твой племянник, Паша, он же может мне с работой помочь? В охрану куда-нибудь пристроить? А то с бизнесом пока затишье, надо перегруппироваться. Открой, Валюш, я замерз. И кушать хочется, сил нет. У тебя борщ остался?
Валя смотрела на него и видела не мужа, с которым прожила три года. Она видела большого, инфантильного ребенка, уверенного, что мир вертится вокруг него. Он даже не подумал извиниться за испорченные обои, за нервы, за хамство. Он пришел, потому что ему стало холодно и голодно. Он вернулся не к Вале-женщине, а к Вале-функции: «кормушка», «прачечная», «банкомат».
В голове пронеслись воспоминания: вот Гена лежит на диване, пока она с температурой моет пол. Вот он тратит отложенные на отпуск деньги на «супер-удочку», которой ни разу не пользовался. Вот он приводит в дом чужих людей и говорит ей: «Потеснись».
Что-то щелкнуло внутри. Последняя ниточка жалости лопнула с сухим треском.
— Знаешь, Гена, — сказала она спокойно, даже ласково. — Борща нет. И не будет. Ни сегодня, ни завтра.
— В смысле? — не понял он. — Ну пельмени свари. Я неприхотливый.
— Ты не понял. Для тебя здесь больше ничего нет. Ни пельменей, ни дивана, ни меня.
Гена нахмурился, в его глазах мелькнула паника.
— Валь, ты чего начинаешь? Хватит ломаться. Я же вижу, ты скучала. Бабе одной плохо. Кто тебе кран починит? Кто полку прибьет?
— Кран мне сантехник из ЖЭКа починил за пятьсот рублей. Идеально починил, трезвый и молчаливый. А полки у меня все на месте.
Она начала закрывать дверь. Гена попытался вставить ногу в проем, но наткнулся на холодный металл цепочки.
— Валя! Ты не имеешь права! Мы в браке! Я на раздел подам! Я половину отсужу! Я здесь три года жил, я вкладывался! Я… я обои клеил!
— Клеил, — кивнула Валя. — Два полотна в коридоре. Криво. А потом у тебя спина заболела. Подавай на раздел, Гена. Судись. Расскажи судье про свой вклад в виде просиженного дивана и прокуренных штор. Мой адвокат посмеется.
— Валя!!! — заорал он, теряя остатки самообладания. — Ты пожалеешь! Кому ты нужна в свои пятьдесят пять! Старая вешалка! Ты сгниешь тут одна со своими кастрюлями!
— Лучше одной с кастрюлями, чем с паразитом на шее, — философски заметила Валя.
Она захлопнула дверь. Щелкнул замок. Потом второй. Потом ночная задвижка.
За дверью еще пару минут слышались удары (кажется, он пинал косяк) и нечленораздельные вопли про «женское коварство» и «меркантильных стерв». Потом стихло. Лифт гулко звякнул и уехал вниз.
Валя прислонилась спиной к двери и закрыла глаза. Сердце колотилось, но на душе было удивительно легко. Будто она наконец-то вынесла самый тяжелый мешок с мусором, который копила годами.
Она прошла на кухню. Чайник уже вскипел. Валя налила себе большую кружку чая с мелиссой, взяла эклер.
— Ну что, Валентина Павловна, — сказала она вслух, глядя на пустой стул, где еще недавно сидел «шарпей» Витёк. — Свобода? Свобода.
Она откусила пирожное. Было вкусно. И, что самое приятное, никто не просил поделиться.
Телефон на столе пискнул. Сообщение от племянника Паши: «Тетя Валя, в выходные на дачу собираемся, баню топить, шашлыки. Мама зовет. Поедешь? Я заеду».
Валя улыбнулась и быстро набрала: «Конечно, Пашуль. Куплю мяса. Хорошего. На свои».
За окном шумел дождь, смывая следы Гены с асфальта, а в квартире было тепло, светло и пахло только чаем и спокойствием. Жизнь, определенно, налаживалась.
