Фильм получил «Оскар». А зрители тридцать лет показывают на экран пальцем и спрашивают: «А это что такое?»

«Утомлённые солнцем» умудряется бесить и восхищать одновременно — часто одних и тех же людей в разные вечера. Формально всё в порядке: «Оскар» за лучший иностранный фильм в 1995-м, Гран-при Канн годом раньше, Государственная премия России. Единственный российский фильм, получивший «Оскар» в постсоветскую эпоху. Киновед Валерий Фомин объяснял решение академиков так: реализм, классическая сюжетность и «глубокий психологизм как метка русской культуры».
И всё бы ничего, но претензии у публики одни и те же. То Михалков переигрывает. То песня не из того года. То лодка плывёт как-то не так. Часть претензий по делу, часть мимо кассы.
Разберёмся, где ляп, где жанровая условность, а где зритель просто не увидел задуманного.
Название, которое всё объясняет

Фильм мог называться «Безусловный эффект шаровой молнии». Не шутка — именно так озаглавили сценарий Никита Михалков и Рустам Ибрагимбеков. Молния была метафорой революции: нагрянула внезапно, коснулась каждого. Образ этот проходит через всю картину. Камердинер Мити Филипп читает о шаровой молнии в газете в самом начале. Из-за неё трескаются рамки со старыми, дореволюционными фотографиями на даче Котова. Она же пролетает в квартире Мити, когда тот решает свести счёты с жизнью.
Потом появился вариант «Утомлённое солнце 36-го года». А название «Утомлённые солнцем» родилось, по рассказу режиссёра, из телефонного звонка приятельницы: «Когда уже будут готовы ваши утомлённые солнцем?» Фраза прилипла — так фильм и назвали.
К «36-му году» мы ещё вернёмся. Именно там прячется главный ответ.
Ляпы, которые действительно есть

Начнём с проверяемого. Это анахронизмы — вещи, которые в кадре есть, а в 1936 году их быть не могло.
Афиша на мосту. В начальных кадрах висит афиша комедии Григория Александрова «Светлый путь» с Любовью Орловой. Фильм вышел в 1940-м, действие происходит летом 1936-го. Разница в четыре года, и она бросается в глаза всякому, кто знает советское кино. Заодно и сам мост — Большой Каменный — в том виде, в каком он в кадре, открыли в 1938-м.
Здание с беседкой на Большой Полянке. Угловой дом с башенкой, попадающий в панораму, построили по проекту Аркадия Мордвинова в конце 30-х — по разным данным, в 1939-1940 годах. В 1936-м его не существовало.
Кремлёвские звёзды. На панораме Москвы видны светящиеся рубиновые звёзды. Их установили в мае 1937-го, а до этого на башнях были другие — с серпом и молотом. В кадре 1936 года красуются звёзды из будущего.
Песня. «Утомлённое солнце» на русском впервые прозвучала в 1937-м — стихи Иосифа Альвека, музыка Ежи Петерсбурского. В 1936-м существовала только польская версия. А песня в фильме не фон, она звучит постоянно: её исполняет ансамбль в начале, её напевает Надя.
Ресторан «Арагви». Котов приглашает туда сотрудников НКВД, приехавших его арестовывать. Заведение под этим названием открылось в 1938-м, на два года позже событий.
«Паккард». На этой машине увозят Котова. Американская марка в СССР прижилась, её любил Сталин, — но конкретная модель из кадра пошла в производство только через год после описываемых событий.
Рация. Котов пользуется рацией, выпущенной в послевоенные годы. В 30-х танки Т-26 оснащали другими — коротковолновыми.
Газопровод. Дача, где снимали, — та самая, в Зелёном Городе под Нижним Новгородом, в начале 90-х принадлежавшая мэру областного центра. В 30-х в такой глубинке газопровода быть не могло.
Есть ляпы не исторические, а съёмочные. Лодка, на которой Котов катает дочь Надю: с разных ракурсов вёсла расположены то вдоль бортов, то по сторонам, а скорость движения меняется в зависимости от того, приближается камера или удаляется. Отдельные зрители замечают и странность в постельной сцене: Маруся меняет положение мгновенно, прямо на монтажном стыке.
Список солидный. И здесь важно сказать то, что обычно пропускают.
Песня — не просто ляп

Вспомните «Утомлённое солнце 36-го года». Это рабочее название. То есть Михалков и Ибрагимбеков знали, что песня из 1937-го, и сознательно ставили её в фильм про 1936-й. Больше того — делали год частью названия.
Картина меняется. Не «недоглядели», а «сдвинули на год и знали об этом». Зачем? Вероятный ответ: песня была нужна как эмоциональный центр, как тот самый мотив утраченной гармонии, а точность года принесли в жертву. Плохо ли это? Для историка — ляп. Для художественного замысла — приём, пусть и спорный.
С остальными анахронизмами сложнее, там вряд ли был умысел. Но показательно: даже главный, самый заметный прокол фильма оказывается не таким простым, как кажется на первый взгляд.
«А в чём, собственно, геройство?»

Дальше идут претензии, которые ляпами не являются, но бесят зрителей не меньше. Это претензии к логике и к образам.
Вот Котов. «Герой революции», «легендарный комдив», который, по собственным словам, «гнал белых и гнал, от Урала через Сибирь». А в фильме мы не видим ни одного подтверждения этого геройства. За что звание? За какие бои? Не показано.
Зато показано другое. Котов в быту — барин. «Марусь, поедем на служебную дачу, там белые чехлы, забор, охрана». Сядет обедать один — салфеточку ему подай, рюмку сначала обнюхает, будто это столетний коньяк. А как он приманивает Марусю на чердаке — ну точно Паратов из «Жестокого романса»: та же манера укрощать строптивую.
Эта претензия — самая частая и самая старая. И у неё есть неожиданное подтверждение: в 1994 году, сразу после выхода, профессиональный критик писал о том же — «Паратов из «Жестокого романса», подселённый к обитателям чеховско-хламовской дачи». То есть это не только зрительская придирка. Это видели и тогда.
Дальше — больше. Поведение Котова в ключевые моменты непоследовательно. Узнал об аресте коллеги — невозмутимо гоняет в футбол и залихватски бьёт Митю по физиономии. Потом вдруг напивается в кабинете и в машине — грехи вспомнил? А перед «простыми служаками», приехавшими его брать, выпендривается знанием телефона товарища Сталина. «Ты есть арестованный», оружие сдал, взяли без позора — сиди и не рыпайся. Позвонить куда надо мог бы и в кабинете у следователя.
И ещё: откуда у комдива прямой телефон главы государства? Он что, трижды Герой Советского Союза, маршал Будённый? В фильме ответа нет.
Митя, который не должен был умирать

Самая громкая претензия — даже не к Котову. Она к Мите.
Митя в исполнении Олега Меньшикова, если разобраться, персонаж скорее положительный: интеллигентен, воспитан, образован, музыкален. Влюблён. Кирику вон врезал за пошлую шуточку про Марусю и комдивские рога. И вот этот человек, молодой, спортивный офицер НКВД, берёт и накладывает на себя руки.
Из-за чего? Из-за «костлявой комдивши»? Так она его давно вычеркнула и ластиком стёрла. У него, молодого и видного, во всей Москве не нашлось ни одной барышни, готовой связать с ним судьбу? Подумаешь, первая любовь — она же променяла его на перспективу и блага «генеральской жены».
Зритель не верит. И это, пожалуй, самый честный упрёк из всех. Самоубийство Мити действительно выглядит неубедительно, если читать его как историю отвергнутого влюблённого.
А если не читать?
То, что критик увидел в 1994-м, а зритель не видит до сих пор

Профессиональная критика тех лет заметила в фильме то, что до сих пор ускользает от массового зрителя.
Рецензент 1994 года писал: Меньшиков играет не чьё-то благородство или падение, не страсть и не собственный дар лицедейства. Он играет тему, на которую фильм так и не вышел. И тема эта не про любовь. Она про людей, обманутых революцией.
Вспомните финальный титр, который из картины изъяли: «Всем обманутым революцией людям посвящается этот фильм». Его вырезали — а зря, потому что без него многое теряет опору.
Логика такая. Белые, согласившиеся служить красным, да ещё и в НКВД, — для советской интеллигенции с шестидесятых были людьми, чей поступок объясняли просто: подлость. За светлым ликом Цветаевой всегда маячила тень Эфрона. Но Меньшиков, по мысли критика, сыграл эту тень так, что впервые за десятилетия пришло понимание: история этих людей — не триллер и не пособие по антимарксистской этике, а трагедия.
Тогда и смерть Мити читается иначе. Не «не смог пережить отказ». А «не смог договориться с роком». Образ революции как античного рока, с которым Митя так и не сумел столковаться, который не дал себя перехитрить, но под конец подарил надежду на месть.
В этой оптике самоубийство — не слабость, а финал человека, у которого отняли всё, включая право на собственную судьбу. И сильнее всего это проявляется не там, где режиссёр старательно расставляет акценты, а в проходных вещах — например, во взгляде энкаведешника сквозь стёкла противогаза, устремлённом на Котова. В комдиве, а не в товарище Сталине заключён для Мити образ революции.
Соглашаться с этим или нет — каждый решит сам. Но факт остаётся фактом: та самая «неубедительная» смерть имеет объяснение, и лежало оно на поверхности ещё в год выхода.
Мелодрама, в которой нелепость — условие игры

Второй ключ, который обычно теряют: «Утомлённые солнцем» — мелодрама. Не историческая драма, не триллер, не пособие по репрессиям. Мелодрама, причём с таким количеством натяжек, что «каждая нелепость воспринимается как условие игры». Так писал критик в 1994-м, и это лучший ответ на большинство зрительских претензий.
В жанре мелодрамы странности Котова — не баг, а фича. Барин-комдив, который обнюхивает рюмку, — не ошибка образа, а сам образ. Человек, которого революция подняла из «чёрной кости» и который так и не научился быть пролетарским командиром. Он играет в барина, потому что другого себя не придумал. В этом его трагедия не меньше, чем в аресте.
С этой точки зрения многие «глупые моменты» перестают быть глупыми. Спектакль с Дедом Морозом и сказкой, который Котов разыгрывает перед арестом, — зачем он, если всё равно взяли бы? Зритель из первой порции ответил сам себе: «А без него кина бы не было». Точнее не скажешь — и это не упрёк, а описание жанра.
Почему фильм всё равно работает

Теперь неприятная для критиков вещь: при всех ляпах, при всей спорности игры Михалкова, при всей неубедительности отдельных сцен фильм держится.
На чём? В первую очередь на Меньшикове. Тот же критик 1994 года замечал, что рядом с Митей «неловко придуманная история кажется слишком неловко придуманной», и что без Меньшикова получилось бы ровно то, что планировалось: мелодрама, разговоры о Шаляпине и Рахманинове, дворянский розовый флёр. Но Меньшиков сломал замысел и вытянул фильм на другой уровень.
Роль могла не состояться. Меньшиков поначалу не хотел участвовать в проекте, был занят в другой картине, съёмки которой так и не начались. Позже он назвал роль в «Утомлённых солнцем» переломной в своей карьере. А Марусю изначально должна была играть Елена Яковлева — решила улыбка Дапкунайте, её хрупкость и некоторая странность.
Михалков-актёр тоже не всегда «Паратов». Есть кадры, где он вдруг становится тем самым плакатным генералом, — но стоит ему сесть за стол в одиночестве, как из комдива снова вылезает герой «Жестокого романса». Это раздражает. И это же его роль: человека, который всю жизнь играет чужую роль и в конце концов в ней запутывается.
Есть и сторона, о которой забывают. Снимали фильм не в августе, а в середине ноября, при минусовой температуре. Осветители имитировали яркое летнее солнце, декораторы клеили сотни искусственных листьев на голые деревья — всего около 150 тысяч. Актёры, включая семилетнюю Надю Михалкову, купались в ледяной воде и лежали в купальниках на земле, с которой перед съёмкой счищали изморозь. Чтобы в кадре не было видно пара изо рта, полоскали рот холодной водой.
Эта деталь многое объясняет в том, как фильм выглядит. Он снят людьми, которые мёрзли, но делали. И если в кадре что-то не сходится по году выпуска «Паккарда» — это цена, которую заплатили за то, чтобы вообще был кадр.
И что в остатке

«Утомлённые солнцем» тридцать лет не даёт покоя именно потому, что в нём всё время что-то не так. Ляпы есть, и их много. Игра Михалкова местами раздражает. Отдельные сцены не убеждают.
За этим стоит вещь, которую зритель часто не хочет видеть: картина о людях, обманутых революцией, — и о том, что трагедия этих людей не равна их подлости. Михалков пытался это сказать и, судя по изъятому титру, сам испугался того, что сказал.
Российская критика 90-х встретила фильм неоднозначно. Одни хвалили фирменный стиль и говорили, что режиссёр в лучшей форме. Другие называли картину «брежневским кино со знаком качества». Третьи уличали автора в конъюнктуре и ругали за старомодность киноязыка. Эта разноголосица точнее всего описывает, что получилось: кино, которое никого не оставило равнодушным — ни российского зрителя, ни американского киноакадемика.
А «глупые моменты»? Они есть, и они будут. Но если присмотреться — половина из них не глупость, а жанр. Вторая — не недосмотр, а цена, которую заплатили за то, чтобы снять. А третья — просто то, чего мы до сих пор не разглядели.






