Елена Сергеевна стояла посреди «элитной» бетонной коробки на двадцать пятом этаже и чувствовала, как новые сапоги, купленные на распродаже за четыре тысячи, медленно покрываются слоем строительной пыли. Пыль была везде: она скрипела на зубах, висела в воздухе и, казалось, даже оседала на душе, делая её серой и тоскливой.
— Ну, как вам, мам? — Вадик, зять, сиял так, словно только что лично пристроил Янтарную комнату к Эрмитажу. — Вид потрясный! Весь город как на ладони.
Елена Сергеевна подошла к окну. Вид действительно был. На соседнюю многоэтажку, стоящую так близко, что можно было рассмотреть, какой марки майонез едят соседи на ужин, и на бескрайнее поле глины, где экскаватор грустно ковырял мерзлую землю.
— Да уж, потрясный не то слово, — согласилась она, поплотнее запахивая пальто. Из щелей в стеклопакетах дуло так, что хотелось попросить политического убежища в более теплых краях. — Только, Вадик, тут до города еще ехать и ехать. Маршрутки хоть ходят?
— Ой, Елена Сергеевна, ну что вы всё о приземленном! — отмахнулся зять, поправляя модный шарф, намотанный на шею в три оборота. В помещении было плюс пять, но Вадик держался, как полярник на зимовке — гордо и с надеждой на ледокол. — Тут будет метро. Лет через десять. Зато цена! Инвестиция!
Дочка Катя стояла чуть поодаль, прижимая к груди папку с бумагами, и выглядела виновато. Она всегда так выглядела, когда Вадик начинал свои прожекты. Катенька была девочкой хорошей, исполнительной, но с мужем ей, как считала Елена Сергеевна, повезло… своеобразно. Вадик был из тех мужчин, которые знают, как управлять государством, но не знают, как поменять прокладку в кране. Он называл себя «фрилансером широкого профиля», что на человеческий язык переводилось как «то густо, то пусто, займи пять тысяч до вторника, год не уточняю».
— Давайте к столу, — робко предложила Катя, расстилая газету на перевернутом ведре из-под шпатлевки.
Стол был накрыт в лучших традициях новоселья в ипотечной квартире: нарезка копченой колбасы (по акции), хлеб, маринованные огурцы, которые Елена Сергеевна сама крутила летом, и бутылка шампанского.
— Ну, с приобретением! — Вадик разлил шипучку по пластиковым стаканчикам. — За наш семейный очаг!
Елена Сергеевна выпила. Газировка ударила в нос, но тепла не прибавила. В голове крутилась арифметика. Три года она копила, откладывала с зарплаты логиста, не ездила в санаторий, продала гараж, оставшийся от мужа. Собрала полтора миллиона. Отдала детям. «На первый взнос, — сказала. — Чтобы своё было, чтобы по съемным углам не мыкаться». Вадик тогда клялся, что остальное они сами, что у него «проект выстрелит».
— Так, — Елена Сергеевна поставила стаканчик на газету, прямо на лицо какого-то депутата. — Давайте о деле. Ключи получили — молодцы. Что дальше? Тут же конь не валялся. Электрики нет, стяжки нет. Жить тут нельзя.
— Вот! — Вадик поднял палец вверх. — Зришь в корень, тёщенька. Именно поэтому мы тебя и позвали. Нужен мозговой штурм. И, кхм, скажем так… небольшое финансовое вливание.
Елена Сергеевна напряглась. Словосочетание «финансовое вливание» в исполнении Вадика обычно означало, что её кошелек сейчас попытаются выпотрошить с изяществом фокусника.
— Вадик, у меня заначки больше нет, — отрезала она сразу. — Я вам всё отдала. Полтора миллиона — это вам не кот чихнул…
— Да подождите вы про деньги! — Вадик достал из широких штанин не паспорт, а сложенный вчетверо ватман. — Смотрите проект! Тут будет лофт. Настоящий, брутальный. Кирпич оставим, только лаком покроем. Тут барная стойка из слэба дуба. Тут — подсветка по периметру, «умный дом», датчики движения…
Он размахивал руками, рисуя в воздухе картины сытой жизни. Елена Сергеевна слушала и переводила на язык цифр.
«Слэб дуба — тысяч сорок. Умный дом — еще сто. Ламинат они, небось, хотят не из «Леруа», а какой-нибудь немецкий».
— А вот здесь, — Вадик ткнул пальцем в угол, где сиротливо торчала канализационная труба, — будет джакузи. Угловая. С гидромассажем. Катюша давно мечтала.
Катя слабо улыбнулась, хотя Елена Сергеевна точно знала: Катя мечтала о нормальной стиральной машине и чтобы ипотеку закрыть побыстрее, а не о пузырьках в ванной.
— Вадик, — перебила Елена Сергеевна, когда зять начал рассказывать про венецианскую штукатурку в коридоре. — Ты мне сказки Венского леса не рассказывай. Ты мне цифру назови. Сколько надо, чтобы сюда унитаз поставить и матрас кинуть?
Вадик замялся. Он переглянулся с Катей. Та опустила глаза и стала внимательно изучать состав колбасы на этикетке.
— Ну… Если делать по уму, как в дизайн-проекте, то… смета выходит где-то на два-три миллиона.
В пустой квартире повисла тишина. Слышно было только, как где-то сверху перфоратор радостно вгрызался в стену.
— Сколько?! — Елена Сергеевна поперхнулась воздухом. — Два миллиона? Вадик, ты белены объелся? У вас квартира стоит пять. Откуда два на ремонт?
— Ну так материалы подорожали! — обиженно протянул зять. — Вы цены на плитку видели? А работа? Джамшуты нынче за еду не работают, им подавай европейские расценки. Да и потом, мы же для себя делаем! На века!
— У вас ипотека на двадцать лет, — напомнила Елена Сергеевна. — Вам платить по сорок тысяч в месяц. Откуда деньги на ремонт?
— Вот тут мы и рассчитывали на вашу мудрость, — Вадик улыбнулся своей фирменной улыбкой, от которой у Елены Сергеевны обычно начинала ныть печень. — Мы тут посчитали… Если вы возьмете потребительский кредит… На себя. Вам дадут, у вас стаж, белая зарплата, история хорошая. А мы будем платить. Честное пионерское!
Елена Сергеевна медленно села на ведро. Ноги перестали держать.
— Кредит? На меня? — переспросила она тихо. — А вы, значит, будете в джакузи плескаться, пока я буду проценты банку носить?
— Мам, ну мы правда будем платить! — подала голос Катя. — У Вадика намечается крупный заказ…
— «Намечается» — это не «случился», — жестко оборвала дочь Елена Сергеевна. — Я вам дала полтора миллиона. Безвозмездно, то есть даром. Вы купили квартиру. Молодцы. Теперь сами. Клейте обои бумажные, линолеум стелите самый простой. Живите по средствам.
Вадик нахмурился. Его лицо, до этого излучавшее оптимизм продавца гербалайфа, стало жестким.
— Елена Сергеевна, вы не понимаете. Сейчас так не делают. Сейчас стандарты другие. Мы не хотим жить в «совке». Нам нужен уровень. И потом, это же вклад в будущее вашей дочери!
Он снова начал шуршать бумагами. Из папки выпал какой-то документ на плотной бумаге с гербовой печатью. Вадик быстро попытался его поднять, но Елена Сергеевна оказалась быстрее. Годы работы на складе научили её реакции мангуста.
Это была выписка из ЕГРН. Свеженькая, еще пахнущая принтером.
— Так, — сказала она, надевая очки. — Давайте-ка глянем, сколько тут у нас квадратных метров, чтобы понять, куда вы собрались два миллиона закопать.
Она пробежала глазами по строчкам. Кадастровый номер… Адрес… Площадь… Этаж…
Взгляд споткнулся о графу «Правообладатель».
Елена Сергеевна сняла очки. Протерла их шарфом. Снова надела. Буквы не изменились.
В графе «Правообладатель» не было имени Кати. Не было даже имени Вадика.
Там черным по белому было написано: Синицкая Зинаида Захаровна.
Елена Сергеевна медленно подняла глаза на зятя.
Зинаида Захаровна была мамой Вадика. Дама властная, любящая поучать жизни, живущая в трехкомнатной «сталинке» и ни копейки не давшая на эту квартиру, потому что «у молодых должен быть стимул».
— Вадик, — голос Елены Сергеевны зазвенел, как натянутая струна. — А это что такое?
Вадик покраснел, но тут же принял оборонительную позу.
— А что такого? Мама оформила на себя, чтобы… ну, чтобы нам налоговый вычет получить! У неё зарплата официальная больше, она быстрее получит, а деньги нам отдаст. На ремонт! Это же хитрость, финансовая грамотность!
— Финансовая грамотность? — Елена Сергеевна почувствовала, как внутри закипает не просто злость, а холодное бешенство. — То есть, я дала полтора миллиона. Вы взяли ипотеку. А квартиру записали на твою маму?
— Мам, Вадик сказал, так выгоднее… — пролепетала Катя, вжимая голову в плечи. — Мы потом перепишем… Дарственную сделаем…
— Ага, сделаете, — усмехнулась Елена Сергеевна. — После дождичка в четверг. Знаю я твою маму, Вадик. У неё зимой снега не выпросишь, а тут квартира.
Она встала с ведра. Взяла со стола смету с красивыми картинками джакузи и барной стойки.
— Значит так, — сказала она отчетливо. — Вы хотите ремонт за два миллиона. В квартире, которая принадлежит Зинаиде Захаровне. На мои деньги, взятые в кредит на моё имя.
— Ну, фактически же жить будем мы! — воскликнул Вадик. — Какая разница, на кого бумажка? Мы же семья!
— Разница, Вадик, колоссальная, — Елена Сергеевна аккуратно сложила смету пополам. Потом еще раз. И еще. Бумага жалобно хрустнула. — Разница в том, что ты, голубчик, хочешь въехать в рай на чужом горбу. И маму свою туда же посадить.
Она разорвала сложенную пачку бумаг. Медленно, с наслаждением. Клочки «лофта» и «слэба дуба» посыпались на грязный бетонный пол.
— Квартиру записали на свекровь? — громко, чтобы перекрыть шум перфоратора, произнесла она. — Тогда и ремонт пусть свекровь оплачивает! Я ни копейки не дам.
— Вы что делаете?! — взвизгнул Вадик, глядя на ошметки своей мечты. — Это же проект! Денег стоит!
— Это наука тебе денег стоит, — Елена Сергеевна перешагнула через пакет с мусором. — Катя, собирайся.
— Куда? — растерялась дочь.
— Домой. К матери. А этот «финансовый гений» пусть звонит своей маме Зине. Пусть она ему на джакузи кредит берет. У неё же зарплата большая, ей дадут.
Елена Сергеевна развернулась к выходу, но Вадик преградил ей путь, вцепившись в дверной косяк. Глаза его сузились.
— Вы не имеете права так разговаривать! Катя — моя жена! Она никуда не пойдет! И деньги вы дадите, куда вы денетесь. Вы же не хотите, чтобы ваша дочь в бетоне жила?…
Елена Сергеевна посмотрела на руку зятя, вцепившуюся в косяк. Пальцы у Вадика были длинные, музыкальные, созданные для перебора гитарных струн или набора сообщений в мессенджере, но никак не для удержания пятидесятилетней женщины, которая в девяностые челноком возила клетчатые сумки из Турции.
— Вадик, — сказала она голосом, каким обычно объявляют посадку на задержанный рейс: спокойно, но с оттенком неизбежности. — Убери конечность. А то я сейчас так закричу, что у твоих соседей штукатурка, которой еще нет, отвалится.
— Вы не понимаете! — Вадик не унимался, хотя в глазах мелькнула паника. — Это инвестиция! Мама Зина просто подстраховала! Катя, ну скажи ей!
Катя стояла у окна, обхватив себя руками. Её плечи мелко дрожали. Она смотрела на тот самый пустырь с экскаватором, и Елене Сергеевне вдруг стало нестерпимо жаль дочь. Вырастила умницу, красавицу, английский знает, а стоит сейчас как побитая собачонка перед этим «великим комбинатором» в шарфике.
— А давай позвоним маме Зине? — вдруг предложила Елена Сергеевна, доставая телефон. — Прямо сейчас. Включим громкую связь. Поздравим с новосельем.
Вадик дернулся, пытаясь выхватить телефон, но Елена Сергеевна ловко увернулась и нажала вызов. Гудки шли долго. Видимо, Зинаида Захаровна была занята важными делами — например, просмотром сериала про ментов или подсчетом чужих денег.
— Алло? — раздалось наконец вальяжное. — Кто это?
— Зинаида Захаровна, здравствуйте! Это Лена, сватья ваша, — елейным голосом пропела Елена Сергеевна. — Мы тут в квартире вашей стоим. Вид — закачаешься! Поздравляю вас, дорогая! Шикарное вложение средств.
На том конце повисла пауза. Тяжелая, как чугунная батарея.
— А… Лена… — голос сватьи потерял бархатистость. — Ну да, да. Помогла детям, оформила на себя. Временная мера. Ты же понимаешь, молодежь нынче ветреная, сегодня живут, завтра разбежались, а имущество беречь надо.
— Золотые слова! — воскликнула Елена Сергеевна, глядя прямо в глаза побледневшему Вадику. — Беречь надо. Вот мы тут с Вадиком смету обсуждаем. Два миллиона на ремонт надо. Вадик говорит, у вас зарплата хорошая, вы кредит возьмете. Всё-таки квартира ваша, вам и облагораживать. А то как же — бетон голый стоит, непорядок.
— Какой кредит? — взвизгнула трубка. — Ты что несешь, Лена? Договор был, что ремонт Вадик делает! Я площадь предоставила!
— Зиночка, так Вадик — голодранец, — ласково, как ребенку, объяснила Елена Сергеевна. — У него из активов только шарф и амбиции. А я, знаете ли, передумала спонсировать чужую недвижимость. Я женщина простая, в законах не сильна, но понимаю так: чья хата, того и тапки. И унитаз тоже того. Так что вы, Зинаида Захаровна, готовьте денежки. Тут слэб дуба планируется, джакузи… Вам понравится! Староста лет косточки погреете.
— Да пошли вы! — рявкнула трубка и отключилась.
Елена Сергеевна спрятала телефон в карман и посмотрела на зятя. Тот стоял красный, как борщ, который она вчера варила.
— Ну вот, — развела она руками. — Инвестор отказался от финансирования.
— Вы… вы всё испортили! — прошипел Вадик. — Мы бы потихоньку сделали, мама бы потом переписала…
— Никогда, — тихо сказала Катя.
Все обернулись к ней. Дочка наконец оторвалась от окна. Лицо у неё было заплаканное, но какое-то новое, жесткое.
— Она бы никогда не переписала, Вадик. Она даже дачу свою, на которой мы три года горбатились, на сестру переписала, помнишь? «Чтобы налоги меньше платить». Я просто дурой была, верила тебе.
— Кать, ты чего? — Вадик сменил тон на просительный. — Ну какая разница? Мы же семья! Моё — твоё…
— Твоего тут ничего нет, Вадик, — Катя подняла с пола свою сумку. — И моего теперь тоже. Мама права. Полтора миллиона… — голос её дрогнул, — это была цена моего урока. Дорого, конечно. Но лучше сейчас, чем через десять лет с детьми на улице остаться.
— Ты куда? — Вадик метнулся к ней. — Ты не можешь уйти! А ипотека? Кто платить будет?! Она же на мне висит, а у меня сейчас заказов нет! Ты обещала с зарплаты гасить!
Вот оно. Елена Сергеевна едва сдержала злую усмешку. Не любовь, не семья, а «кто платить будет».
— Мама Зина заплатит, — отчеканила Катя. — Она же собственник. Пусть сдает, пусть сама живет. А я на развод подаю.
— На какой развод?! Из-за ремонта?!
— Из-за вранья, Вадик. Из-за того, что ты меня за дурочку держишь. И маму мою.
Катя подошла к матери и взяла её под руку.
— Пойдем, мам. Тут холодно. И пыльно.
Они вышли на лестничную площадку. Вадик выскочил следом, кричал что-то про предательство, про то, что они «меркантильные бабы», что он станет миллионером и они еще пожалеют. Его голос эхом отражался от голых бетонных стен подъезда, превращаясь в неразборчивый гул.
Лифт, как назло, не работал — в новостройках это обычное дело. Пришлось идти пешком с двадцать пятого этажа.
Первые пять этажей шли молча. Слышно было только, как стучат каблуки по бетонным ступеням.
На двадцатом этаже Катя шмыгнула носом.
На пятнадцатом — остановилась, прислонилась к холодным перилам и разрыдалась. Горько, навзрыд, размазывая тушь по щекам.
Елена Сергеевна не стала говорить «я же говорила». Не стала напоминать про свои полтора миллиона, которые теперь, скорее всего, навсегда осели в кармане ушлая семейки Синицких (хотя внутри у неё всё сжималось от этой мысли, жаба душила страшная, зеленая). Она просто достала из сумочки пачку бумажных платочков.
— На, вытрись. Не реви. Глаза красные будут, а нам еще в маршрутке ехать. Люди подумают, что мы похоронную процессию догоняем.
— Мам, деньги… — всхлипывала Катя. — Полтора миллиона… Ты же копила…
— Деньги — дело наживное, — соврала Елена Сергеевна. В её возрасте копить такие суммы заново было уже нереально, но дочери знать об этом было не обязательно. — Зато смотри, как легко отделались. Представь: сделали бы ремонт, купили мебель, я бы в кредиты влезла. А потом Зинаида Захаровна пришла бы и сказала: «Спасибо, дорогие, а теперь освободите помещение, я тут буду рассаду выращивать».
Катя хихикнула сквозь слезы.
— Рассаду… На двадцать пятом этаже…
— А что? Света много. Огурцы попрут как миленькие.
Они спустились вниз. На улице уже стемнело. Холодный ветер швырял в лицо колючую снежную крупу. Та самая многоэтажка напротив светилась сотнями окон, за которыми люди варили пельмени, ругались, мирились, смотрели телевизор.
— Поехали ко мне, — сказала Елена Сергеевна. — У меня солянка есть. Вчерашняя, настоявшаяся. И настойка на клюкве.
— Поехали, — кивнула Катя.
В маршрутке было тесно и пахло мокрой овчиной. Катя положила голову матери на плечо и задремала. Елена Сергеевна смотрела в темное окно, где проплывали фонари.
Она думала о том, что завтра надо будет позвонить знакомому юристу. Шансов вернуть деньги мало, если передавали наличкой или просто переводом без расписки, но попробовать попортить нервы семейству Синицких стоит. Хотя бы припугнуть налоговой.
В кармане пиликнул телефон. Сообщение от Вадика:
«Кать, вернись. Я всё прощу. Мама согласна переписать квартиру. Но кредит на ремонт всё равно нужен, у меня сейчас кассовый разрыв».
Елена Сергеевна аккуратно, стараясь не разбудить дочь, удалила сообщение и заблокировала номер. Потом подумала и заблокировала еще и Зинаиду Захаровну.
«Кассовый разрыв у него, — подумала она, закрывая глаза. — У тебя, милок, разрыв совести. А это не лечится».
Дома было тепло. Пахло домом, а не бетоном. Пока грелась солянка, Елена Сергеевна достала из серванта две рюмки.
— Ну, с возвращением, — сказала она, ставя перед дочерью тарелку.
— С освобождением, мам, — поправила Катя, отламывая кусок хлеба.
Она ела с аппетитом, впервые за последние полгода не оглядываясь на то, «что скажет Вадик про калории». А Елена Сергеевна смотрела на неё и думала: полтора миллиона — цена, конечно, грабительская. Но за то, чтобы больше никогда не слышать про «лофт», «инвестиции» и «слэб дуба», она, пожалуй, готова была списать эти убытки в графу «непредвиденные расходы на спасение души».
— Мам, — вдруг сказала Катя с набитым ртом. — А давай обои в коридоре переклеим? У тебя они совсем старые.
— Давай, — легко согласилась Елена Сергеевна. — Только, чур, покупать будем самые простые. И клеить сами. Без дизайнеров.
— И без джакузи, — засмеялась Катя.
За окном выла метель, но на кухне было тихо и спокойно. Как бывает спокойно только там, где никто никому ничего не должен и где вещи называют своими именами…
