— Мама считает, что твою квартиру лучше продать. Всё равно она простаивает, только коммуналку жрёт. А деньги пустим в дело.
Костя сказал это так, будто предлагал выбросить старый диван с балкона. Сдуть пыль, освободить место. Только речь шла не о диване, а о двухкомнатной квартире в сталинке, которая досталась Ире от тетки, и которая была её единственным, по сути, спасательным жилетом в этом браке.
Ира сидела за кухонным столом, обхватив руками чашку с давно остывшим чаем. Напротив сидел Костя. А рядом с ним, как монумент правосудия, возвышалась Надежда Викторовна — свекровь. Она приехала «на недельку», но судя по количеству привезенных банок с соленьями и уверенности в голосе, планировала задержаться до тех пор, пока не перекроит жизнь сына под свой чертеж.
— В какое именно дело? — спросила Ира тихо. Она знала ответ, но хотела услышать формулировку.
Надежда Викторовна расправила плечи. На ней была блузка с люрексом — «на выход», хотя выход был всего лишь на кухню невестки.
— В строительство, Ирочка. В будущее, — торжественно произнесла свекровь. — Костя нашел отличный участок в Подмосковье. Воздух, природа, для детей раздолье. Построим дом. Большой, кирпичный, на века. А то сидите в этой бетонной коробке, дышите выхлопами.
«Бетонная коробка», в которой они сидели, была ипотечной квартирой, купленной в браке. Платили за неё пополам, хотя Костя любил говорить «моя квартира». А та, «теткина», стояла пустая. Ира не сдавала её принципиально: там был свежий ремонт, и она берегла её как убежище. Интуиция, видимо, работала лучше, чем вера в вечную любовь.
— Участок, — повторила Ира. — А на кого оформлен участок?
Костя дернул щекой. Этот нервный тик появлялся у него всегда, когда речь заходила о документах.
— Ну, пока ни на кого, — быстро сказал он. — Точнее, мама дает деньги на покупку земли. Поэтому оформим на маму. Это временно, чтобы налоги… ну ты понимаешь, оптимизация. А дом будем строить на наши. То есть, на деньги с твоей квартиры.
Ира перевела взгляд с мужа на свекровь. Картина складывалась гениальная в своей простоте. Земля — мамина. Дом строится на деньги Иры. По закону, строение на чужой земле принадлежит владельцу земли. Ну, или потом судись годами, доказывая, чей кирпич был первым.
— То есть, — Ира говорила медленно, стараясь, чтобы голос не дрожал, — я продаю свое личное, добрачное жилье. Вкладываю все деньги в стройку на земле, которая мне не принадлежит. И мы все дружно там живем. Так?
— Ну зачем ты так грубо? — поморщилась Надежда Викторовна. — «Не принадлежит», «добрачное»… Ты как юрист на суде, а не жена. Вы же семья! У вас всё общее должно быть. Костя пашет как вол, а у тебя актив мертвым грузом висит. Эгоизм это, Ира. Чистой воды эгоизм…
Ира посмотрела на Костю. Ему тридцать пять. У него, по сути, ничего своего нет: машина в кредите, квартира в ипотеке. Но амбиций — на дворянское поместье. И главное — у него была мама, которая считала, что невестка — это такой ресурс, который нужно правильно освоить.
— Костя, — обратилась Ира к мужу, игнорируя свекровь. — Ты правда считаешь, что это нормальная схема?
Костя вздохнул. Он взял со стола печенье, покрутил его и положил обратно.
— Ир, ну а что такого? Мама же не чужой человек. Мы построим дом, будет просторно. Ты же сама жаловалась, что тут тесновато. А там — два этажа, веранда. Мама будет помогать с будущими внуками…
Вот оно. «Мама будет помогать». Это звучало как угроза.
— А если мы разведемся? — прямо спросила Ира.
На кухне повисла тишина. Такая плотная, что было слышно, как гудит холодильник — старый, еще с первых лет их брака.
Надежда Викторовна всплеснула руками.
— Господи, да типун тебе на язык! Еще дом не построили, а она уже разводится! Вот о чем я и говорю, Костя. Нет у неё доверия к семье. Она всё под себя гребет.
— Я просто считаю риски, — сказала Ира. — Если мы разведемся, я остаюсь на улице. Моей квартиры нет, деньги вложены в мамин участок. Ипотечную будем делить пополам, но она еще не выплачена. И что у меня останется? Чемодан с вещами?
— Ты о материальном думаешь, а надо о душе! — рявкнула свекровь, теряя благостный тон. — Ты мужа не любишь, раз торгуешься!
— Любовь, Надежда Викторовна, это когда берегут друг друга, — отрезала Ира. — А когда один хочет за счет другого решить свои жилищные амбиции — это бизнес-проект. Причем сомнительный.
Костя покраснел. Он не любил, когда его называли расчетливым, хотя каждую копейку в семейном бюджете пересчитывал трижды.
— Ира, прекрати, — жестко сказал он. — Мама дело предлагает. Участок шикарный, цена ниже рынка, уходит через три дня. Нам надо решать сейчас. Выставляй квартиру на продажу. Риелтор у мамы свой есть, сделает быстро.
«Риелтор свой». Ну конечно. Кольцо сжималось. Они уже всё обсудили, всё решили. Ира была просто подписью в документах, досадной помехой, которую нужно уломать…
Следующие два дня превратились в ад.
Костя перестал разговаривать нормально. Он перешел на язык ультиматумов и обиженных вздохов.
— Я для нас стараюсь, — бубнил он, лежа вечером на диване и демонстративно отвернувшись к стене. — Хочу, чтобы мы жили как люди. А ты держишься за эту халупу.
«Халупа» стоила в полтора раза дороже, чем их ипотечная «двушка» на окраине, но Костю факты не интересовали. Его интересовала мечта о доме, где он будет хозяином, сидящим на веранде, пока жена пропалывает грядки под присмотром мамы.
Надежда Викторовна действовала тоньше. Она то вздыхала, хватаясь за сердце («давление скачет от нервов, вижу же, как сын мучается»), то начинала рассказывать про «дочку подруги», которая продала всё, уехала за мужем на Север и теперь счастлива. Посыл был ясен: хорошая жена — это жена без имущества и без голоса.
Ира молчала. Она ходила на работу, возвращалась, готовила ужин (потому что «ты же женщина, ты должна кормить мужчину, даже если он обижен», как вещала свекровь), и думала.
Думала она не о продаже. Она думала о том, как так вышло, что человек, с которым она живет пять лет, вдруг превратился в коллектора, выбивающего долг, которого не было.
Развязка наступила в четверг.
Ира пришла с работы пораньше — отпустили из офиса из-за мигрени. Голова раскалывалась так, будто в висок вбивали тот самый «дом на века».
Она тихо открыла дверь своим ключом. В прихожей стояли ботинки Кости — значит, он тоже дома. И слышен был голос Надежды Викторовны. Громкий, уверенный.
— …да она дура, Костя, но мы её дожмем. Куда она денется. Скажи ей, что если не согласится — ты уйдешь. Поживет одна, поплачет, прибежит. Бабы, они такие: им штаны в доме важнее, чем метры.
Ира замерла. Рука с ключом застыла в воздухе.
— Мам, ну она упертая, — голос Кости звучал жалобно. — Говорит, гарантии нужны.
— Какие гарантии?! — фыркнула свекровь. — Скажи, напишем расписку. Филькину грамоту какую-нибудь дадим, чтоб успокоилась. Главное — продать, деньги взять, а там стройку начнем — уже не выдернет. В фундамент зароем — и всё, никуда не денется. Будет шелковая. А потом, глядишь, и ребенка родит, тогда вообще привяжем.
Ира медленно выдохнула. Мигрень вдруг прошла. Вместо боли пришла ледяная, кристалльная ясность. Такая, какая бывает перед прыжком в холодную воду.
Она не стала хлопать дверью. Она тихонько прикрыла её обратно, постояла на лестничной клетке минуту, собираясь с мыслями. Потом открыла дверь снова — уже громко, с шумом, уронив связку ключей.
— Я дома! — крикнула она.
На кухне воцарилась тишина. Когда Ира вошла, Костя и Надежда Викторовна сидели с лицами заговорщиков, которых застукали за дележом награбленного, но они быстро натянули маски радушия.
— Ой, Ирочка, а ты рано, — сказала свекровь елейным голосом. — А мы тут чай пьем, обсуждаем планировку кухни в новом доме. Тебе большую хотим, светлую.
Ира посмотрела на неё. На её фальшивую улыбку, на цепкие глаза. Посмотрела на Костю, который отвел взгляд.
— Отлично, — сказала Ира. — Планировка — это важно. Только кухни не будет.
— В смысле? — не понял Костя.
— В прямом. Я решила. Квартиру я продавать не буду. Ни сейчас, ни потом. Это вопрос закрытый.
Костя вскочил.
— Ты опять начинаешь?! Мы же договорились… ну, почти!
— Вы договорились, — поправила Ира. — А я услышала.
— Что ты услышала? — насторожилась свекровь.
— Достаточно, — Ира прошла к столу, налила стакан воды и выпила залпом. — Про штаны, которые важнее метров. Про филькину грамоту. Про то, как меня привязать.
Лицо Надежды Викторовны пошло красными пятнами. Костя побледнел.
— Ты подслушивала?! — взвизгнула свекровь. — В своем доме шпионишь?!
— В своем доме, Надежда Викторовна, я живу. А шпионите здесь вы — высматриваете, что бы еще украсть, прикрываясь семейными ценностями, — Ира говорила спокойно, но внутри неё всё звенело от напряжения. — Знаете, я ведь почти поверила. Думала: может, я и правда эгоистка? Может, надо довериться мужу? А оказалось, я не жена, я инвестор. Причем инвестор, которого планируют кинуть.
— Ира, ты всё не так поняла! — начал Костя, делая шаг к ней. — Это просто разговоры, мама на эмоциях…
— Стоп, — Ира выставила руку ладонью вперед. — Костя, не унижайся. Это выглядит жалко. Ты готов кинуть меня на деньги, лишь бы мамочка похвалила. В тридцать пять лет это диагноз…
— Значит так, — Ира посмотрела на часы. — У меня болит голова, и я не хочу видеть этот цирк. Надежда Викторовна, собирайте вещи. Поезд до вашего города, кажется, в девять вечера? Вы успеваете.
Свекровь задохнулась от возмущения.
— Ты… ты меня выгоняешь?! Из дома моего сына?!
— Из квартиры, которая куплена в браке и где я плачу половину ипотеки, — жестко сказала Ира. — И где я хозяйка ровно настолько же, насколько он. А учитывая, что вы планируете меня ограбить — я имею полное право защищать свою территорию. Вон.
Надежда Викторовна схватилась за сердце. Спектакль «мне плохо» начался по расписанию.
— Костя! — взвыла она. — Ты слышишь?! Она мать твою гонит! Сделай что-нибудь!
Костя стоял растерянный. Он метался взглядом между женой, которая впервые выглядела такой опасной, и матерью, которая требовала повиновения.
— Ир, ну перегибаешь, — пробормотал он. — Мама никуда не поедет на ночь глядя.
— Тогда поедешь ты, — сказала Ира. — Вместе с ней. В гостиницу, на вокзал, на участок в Подмосковье — мне всё равно. Но чтобы через час вас тут не было.
— Ты не имеешь права! — заорал Костя, вдруг решив, что нападение — лучшая защита. — Это и моя квартира! Я никуда не уйду!
— Хорошо, — кивнула Ира. — Тогда ухожу я. В свою «халупу», которая, к счастью, всё ещё моя. Но предупреждаю: с этого момента ни копейки за ипотеку я не внесу. И на развод подам завтра же. И на раздел имущества. И поверь мне, Костя, я найму такого юриста, который разденет тебя до трусов. Ты же хотел войны за метры? Ты её получишь.
Она развернулась и пошла в спальню. Достала чемодан. Руки тряслись, но она закидывала вещи методично: белье, документы, ноутбук.
За дверью слышался ор. Свекровь кричала, что Ира «психическая», Костя что-то бубнил, пытаясь успокоить мать.
Через десять минут Ира вышла в прихожую с чемоданом.
Костя стоял в дверях кухни, бледный и злой.
— Если ты сейчас уйдешь, — сказал он сквозь зубы, — назад дороги не будет.
— Я знаю, — сказала Ира. — Я именно на это и надеюсь.
Она обулась. Посмотрела на мужа в последний раз. Вспомнила, как они покупали этот коврик у двери, как выбирали обои. Всё это теперь казалось декорацией к плохой пьесе.
— Ключи от моей машины положи на тумбочку, — сказала она. Машина была куплена до брака, на неё у них прав не было, но Костя часто брал её, потому что его «ласточка» вечно была в ремонте.
— Ты мелочная тварь, — выплюнул Костя.
— Нет, Костя. Я просто прозрела. А мелочные твари — это те, кто строят дома на чужом фундаменте.
Она вышла и захлопнула дверь…
На улице шел дождь. Ира села в машину, бросила чемодан на соседнее сиденье. В салоне пахло её духами и немного — бензином.
Она посидела минуту, глядя на темные окна подъезда. Потом достала телефон, зашла в приложение банка. Перевела все деньги с общего счета (туда как раз упала её премия) на свой личный. Оставила там ровно половину суммы за коммуналку за текущий месяц.
«Пусть мама добавит на строительство», — зло подумала она.
Телефон зазвонил. Костя. Ира посмотрела на экран и нажала «заблокировать». Следом полетел в блок номер свекрови.
Она завела мотор. Ехать было недалеко — до той самой «пустующей» сталинки. Там не было её любимой кружки, в холодильнике, наверное, мышь повесилась, а на окнах слой пыли.
Но там были её стены. Её замок. И главное — там не было людей, которые считали её едой.
Через месяц они встретились в суде. Костя пытался делить даже ложки, науськиваемый мамой. Он кричал, что вложил в ремонт её машины свои деньги (три тысячи рублей за масло), требовал компенсации за моральный ущерб. Ира смотрела на него и не чувствовала ничего, кроме брезгливости. Как будто видела таракана, который пытается утащить кусок хлеба больше себя.
Развели их быстро. Ипотечную квартиру пришлось продать, деньги поделили, долги закрыли. Костя остался с мамой и без участка — денег на «стройку века» так и не нашлось, а мама свои кровные тратить передумала, раз «бесплатного» ресурса не стало.
А Ира сделала в своей квартире ремонт. Перекрасила стены в тот цвет, который Костя называл «марким и глупым» — в белый. Купила огромный диван. И завела кота.
Кот был наглый, рыжий и прожорливый. Но он, по крайней мере, честно мурчал только тогда, когда его кормили, и не требовал переписать на него квартиру.
Это была честная сделка.
Прошел год. Ира привыкла к тишине своей сталинки, к коту Рыжему, к тому, что никто не считает её деньги и не строит планы за её спину. Работа, спортзал, редкие встречи с подругами — размеренная жизнь без сюрпризов.
А потом в соседней квартире начался ремонт. Стук, грохот, рабочие с утра до вечера. Ира собиралась идти ругаться, но в подъезде столкнулась с высоким мужчиной в пыльной куртке. Он извинился за шум, представился — Михаил, архитектор. Восстанавливает историческую лепнину. У него были добрые глаза и руки мастера.
«Может, пригласить на кофе?» — неожиданно подумала она. Но Рыжий дома орал от голода, а завтра — важная встреча в офисе. «В другой раз», — решила Ира.
Она еще не знала, что через месяц Михаил подарит ей антикварный браслет — семейную реликвию. И что его мать отберет его обратно прямо при гостях.
