Галина Петровна с остервенением терла морковку. Оранжевая стружка летела во все стороны, оседая на клеенке с подсолнухами, но Галина не замечала. Вся ее внимание было сосредоточено на спине зятя, Виталика, который восседал за кухонным столом и с аппетитом уминал вчерашние котлеты, даже не потрудившись их разогреть.
— Вкусно, Галина Петровна, — прошамкал Виталик, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Мяса бы побольше, а хлеба поменьше, но сойдет. Кризис, понимаю.
«Кризис у тебя в голове, голубчик», — подумала Галина, но вслух сказала лишь:
— Мясо нынче по шестьсот рублей, Виталий. А зарплату Кире не индексировали с позапрошлого года.
Виталик отмахнулся, как от назойливой мухи. Он был в том блаженном состоянии «творческого поиска», которое у мужчин за тридцать часто заменяет трудовую книжку. Официально он числился менеджером по продажам чего-то там пластикового, но на деле «строил личный бренд» и планировал стартап по доставке корма для игуан. Или что-то вроде того. Галина Петровна в эти дебри не лезла, берегла нервную систему.
— Кстати, — Виталик потянулся, хрустнув суставами так, что Галина вздрогнула. — Я на выходные «Ласточку» возьму. Маман звонила, у них там на даче рассада переросла, надо отвезти. Ну и старый диван туда же закинем, брат поможет спустить.
Галина Петровна замерла с теркой в руке. «Ласточкой» Виталик называл новенький вишневый кроссовер, который полгода назад отец Киры, муж Галины, подарил дочери на тридцатилетие. Подарил торжественно, сняв последние накопления с вклада «Пенсионный надежный». Отец тогда уже болел, знал, что уходит, и хотел сделать дочери последний, настоящий подарок. Чтобы не толкалась она в метро, чтобы чувствовала себя человеком.
— А Кира в курсе? — осторожно спросила теща, опуская морковку.
— А чего ей быть в курсе? — удивился Виталик, наливая себе чай и щедро, с горкой, сыпанул туда три ложки сахара. Сахар нынче тоже не дешевел. — Мы же семья. У нас все общее. Тем более, она в субботу все равно спит до обеда, а я мотнусь кабанчиком туда-обратно.
«Мотнется он кабанчиком. На чужом бензине, на чужой резине», — Галина Петровна почувствовала, как внутри закипает привычное раздражение. Это было то самое чувство, когда видишь, как кто-то вытирает грязные ботинки о твое парадное полотенце, но сделать замечание вроде как неудобно — гости же.
Проблема была не в том, что Виталик брал машину. Проблема была в том, как он это делал. Машина Киры для него была чем-то вроде бесплатного каршеринга с функцией «все включено». Бензин? Кира заправит. Омывайка закончилась? Кира купит. Грязь в салоне после перевозки мешков с цементом для свекрови? Ну, на мойку заедешь, тебе же по пути.
Входная дверь хлопнула. Пришла Кира. Выглядела дочь так, словно разгружала вагоны с углем, а не сидела в офисе логистической компании. Серый плащ, уставшие глаза, в руках — два тяжеленных пакета из «Пятерочки». Виталик даже не обернулся.
— Привет, мам. Привет, Виталь, — Кира с грохотом опустила пакеты на пол. — Фух, лифт опять не работает. На пятый этаж пешком, думала, помру.
— Спорт — это жизнь, Кирюх, — философски заметил Виталик, дожевывая пряник. — Что на ужин? Надеюсь, не гречка?
Галина Петровна перехватила взгляд дочери. В глазах Киры мелькнуло что-то такое… недоброе. Как у кошки, которую слишком долго гладили против шерсти. Но она промолчала.
Вечер прошел в привычном режиме «холодной войны». Галина Петровна гремела кастрюлями, изображая бурную деятельность, чтобы не участвовать в разговоре. Виталик лежал на диване перед телевизором, комментируя политическую обстановку в стране с видом эксперта, который только что вернулся с заседания ООН. Кира молча разбирала покупки.
— Кир, я там машину на выходные забил, — крикнул Виталик из комнаты, когда началась реклама. — Маме надо рассаду отвезти и диван.
Кира замерла с пачкой макарон в руке.
— Какой диван, Виталь? У меня багажник не резиновый. И салон светлый. Ты в прошлый раз, когда возил отчима на рыбалку, мне заднее сиденье какой-то тиной уделал. Химчистка пять тысяч стоила.
— Ой, ну началось! — Виталик появился в дверях кухни, театрально закатывая глаза. — Тебе для семьи жалко? Это же мама! Святая женщина! Она нам, между прочим, банку огурцов передаст.
— Банка огурцов за пять тысяч химчистки? Выгодный курс, — пробурчала Галина Петровна себе под нос, шинкуя капусту.
— И вообще, — Виталик повысил голос, переходя в наступление. — Что за мещанство? «Моя машина, твой бензин». Мы же современные люди. Коммунизм в отдельно взятой ячейке общества. У меня сейчас временные трудности с проектом, ты же знаешь. Как только инвесторы подтянутся, я тебе хоть «Гелендваген» куплю. А пока надо быть проще.
Кира посмотрела на мужа. Взгляд у нее был тяжелый, оценивающий. Она словно впервые увидела, что футболка на нем растянута, а амбиции — раздуты.
— Виталь, мне машина самой нужна в субботу. Я записалась на ТО. И потом хотела к отцу на кладбище съездить. Полгода, помнишь?
— На кладбище можно и в воскресенье, — отмахнулся зять. — А ТО подождет. Машина новая, чего ей будет? А вот рассада помидоров не ждет. Мама сказала, если в эти выходные не высадить — всё, урожая не будет. Ты хочешь оставить семью без витаминов?
Логика была железная, как советский танк. Спорить с ней было бесполезно, потому что любые аргументы разбивались о священное понятие «Мама» и «Дача».
— Ладно, — тихо сказала Кира. — Но диван не влезет.
— Влезет, если поднажать, — бодро заверил Виталик и ушел досматривать сериал.
Галина Петровна видела, как у дочери дрогнули губы. Ночью она слышала, как Кира ворочалась, а Виталик храпел так, что дрожали стекла в серванте.
Субботнее утро началось не с кофе. Оно началось со звонка свекрови, Нины Сергеевны. Голос у нее был такой громкий, что слышно было даже без громкой связи.
— Виталик! Ты где едешь? Мы уже у подъезда стоим! Ковер вынесли, диван разобрали! Соседи косятся!
Виталик метался по квартире в поисках носков.
— Да сейчас, мам! Кира ключи куда-то засунула, не могу найти! Кира! Где ключи от тачки?
Кира сидела на кухне в пижаме и пила кофе. Лицо у нее было спокойное, даже слишком. Фарфоровое, безэмоциональное. Галина Петровна, наученная жизненным опытом, знала: это затишье перед бурей.
— Кира! Ты оглохла? — Виталик влетел на кухню, уже в джинсах и куртке. — Где ключи? Мать ждет! Там еще брат с женой напросились, их тоже захватить надо. В тесноте, да не в обиде, ха-ха.
Кира медленно поставила чашку на блюдце. Дзынь. Звук прозвучал в тишине как выстрел.
— Ключи у меня в кармане, Виталик.
— Ну так давай сюда! Время — деньги, а у нас еще и рассада вянет.
— Нет.
Виталик застыл с протянутой рукой.
— В смысле — нет? Ты чего, не проснулась еще?
— В прямом, — Кира подняла на него глаза. В них не было ни злости, ни обиды. Только усталость и холодная решимость. — Я не дам тебе машину.
— Ты рехнулась? — лицо Виталика пошло красными пятнами. — Там люди ждут! Мама ждет! Мы договорились!
— Ты договорился. Со своей мамой. А меня просто поставил перед фактом. Как и всегда.
— Да какая разница?! — взревел Виталик. — Мы семья или кто? Что за бабские капризы? Дай ключи быстро!
Он сделал шаг к ней, пытаясь изобразить доминирующего самца. Галина Петровна невольно сжала ручку ножа, которым резала сыр. Но Кира даже не шелохнулась.
— Эту машину мне подарил отец, — сказала она тихо, но отчетливо. Каждое слово падало, как камень. — Он копил на нее пять лет. Отказывал себе в лекарствах, не ездил в санаторий. Чтобы у меня была машина. У меня. Не у твоего брата, не у твоей мамы и не у твоего распиленного дивана.
— И что? — опешил Виталик. — Теперь молиться на нее? Это просто железяка!
— Для тебя — железяка и халява. А для меня — память и средство передвижения, за которое я плачу страховку, налог и бензин. Ты хоть раз заправил полный бак, Виталик? Хоть раз спросил, нужно ли поменять масло? Нет. Ты только берешь. Ты привык, что я — удобная функция. Что моя зарплата — общая, а твои «проекты» — это святое. Что моя квартира — это проходной двор для твоей родни, а мои границы — это пустой звук.
— Ты мелочная! — выплюнул Виталик. — Считаешь копейки!
— Я считаю уважение, Виталик. И баланс ушел в минус.
В коридоре зазвонил телефон Виталика. «Мамуля» высветилось на экране. Он схватил трубку.
— Да, мам! Да сейчас! Тут у Киры… истерика! Критические дни, наверное, не знаю! Сейчас разберусь!
Он бросил трубку и снова повернулся к жене.
— Хватит цирк устраивать. Давай ключи, я опаздываю. Вечером поговорим о твоем поведении.
Кира встала. Она была на голову ниже мужа, но сейчас казалась выше и значительнее. Она сунула руку в карман халата, достала связку ключей с брелоком в виде маленького серебряного ангела. Виталик дернулся было схватить их, но Кира сжала кулак.
— Машину мне подарил отец на день рождения, и ездить на ней буду я, а не твоя семейка. И сегодня я еду на кладбище. Одна.
— Ах так? — Виталик сузил глаза. — Ну смотри. Если я сейчас уйду, я не вернусь. Мне такая жена-эгоистка не нужна. Выбирай: или мы едем на дачу, или я собираю вещи.
В кухне повисла звенящая тишина. Галина Петровна затаила дыхание. Это был классический прием манипулятора: шантаж разводом. Обычно в таких случаях женщины пугаются, начинают извиняться, суют ключи, деньги, лишь бы «штаны» остались дома.
Кира посмотрела на мужа. Потом перевела взгляд на окно, где светило весеннее солнце, а на парковке блестел вишневый бок ее машины. Потом посмотрела на мать. Галина Петровна едва заметно кивнула.
— Чемодан на антресоли, Виталик, — спокойно сказала Кира. — Пакеты для мусора под раковиной, если в чемодан не влезет. Такси до мамы вызовешь сам. Деньги на карте у тебя вроде были, ты же вчера пиво покупал.
Виталик открыл рот, закрыл его. Он напоминал рыбу, выброшенную на берег. Он ждал слез, криков «не уходи», но получил сухую инструкцию по логистике.
— Ты… ты серьезно? Из-за какой-то тачки рушишь семью?
— Семью рушишь ты, когда не слышишь меня. И да, Виталик. Ключи от квартиры тоже положи на тумбочку. Она ведь тоже моя, добрачная.
Виталик вылетел из кухни пулей. Минут пятнадцать из спальни доносился грохот, мат и шуршание пакетов. Он демонстративно громко собирался, надеясь, что его остановят. Звонила Нина Сергеевна, телефон разрывался, но Виталик не брал трубку — видимо, стыдно было признаться «мамуле», что восстание подавлено, и генерал с позором бежит с поля боя.
Наконец, входная дверь хлопнула так, что с потолка посыпалась побелка.
В квартире стало тихо. Так тихо, как бывает только после того, как выключат перфоратор, работавший три часа подряд.
Галина Петровна выдохнула и подошла к дочери. Кира сидела за столом, сжимая в руке ключи. Плечи её мелко дрожали.
— Ну всё, всё, моя хорошая, — Галина обняла дочь за плечи, прижимая к своему фартуку. — Поплачь, легче станет. Он того не стоит, олух царя небесного.
— Я не плачу, мам, — Кира подняла голову. Глаза у неё были сухие и удивительно ясные. — Я просто думаю… Как я буду одна ипотеку платить? Тяжело ведь.
— Справимся, — твердо сказала Галина Петровна, ставя чайник на плиту. — Я на работу выйду, в библиотеку звали. Пенсия есть. Да и ты у меня умница, повышение просила — дадут. Зато, доча, еды теперь в холодильнике будет на неделю хватать, а не на один вечер. И бензин целее будет.
Они переглянулись и вдруг рассмеялись. Сначала тихо, потом громче. Это был смех облегчения, смех людей, которые сбросили с плеч тяжелый, неудобный рюкзак, который тащили просто по привычке.
— А знаешь, мам, — сказала Кира, вытирая выступившую от смеха слезу. — Поедем-ка мы сегодня к папе. Купим цветов, хороших таких, гвоздик красных, он их любил. А потом… потом заедем в кафе и съедим по огромному пирожному.
— И заправимся на «Газпроме»! — подхватила Галина Петровна. — Полный бак!
— Полный бак, — эхом отозвалась Кира, подбрасывая ключи на ладони. Серебряный ангел сверкнул в луче солнца.
Где-то далеко, на автобусной остановке, злой Виталик с чемоданом пытался объяснить маме по телефону, почему рассада сегодня не поедет на дачу. Но это была уже совсем другая история, которая Галину Петровну и Киру больше не касалась…
