— То есть её слово для тебя важнее моего? — уточнила Диана спокойно.
Андрей стоял посреди кухни с кружкой в руке и смотрел на жену так, как смотрят на человека, который задаёт неудобный вопрос в неудобное время.
— Я этого не говорил. Просто мать — она мать. Ты могла бы быть мягче, она же не со зла.
— Не со зла. — Диана повторила это медленно, как перекатывают на языке что-то непривычное на вкус. — Хорошо.
Она отошла к окну. За стеклом мигал фонарь на углу — один из тех, что давно пора починить, но никто не торопится. Диана смотрела на него и думала не о фонаре.
Квартиру она купила за три года до свадьбы. Двушка в панельном доме, пятый этаж, вид на тихий двор с тополями. Диана работала тогда ведущим технологом на производстве, откладывала методично, без излишеств, отказывала себе в том, без чего можно обойтись. Когда накопила на первоначальный взнос, оформила ипотеку на себя. Платила сама. Закрыла досрочно — тоже сама, за два года до расчётного срока. Квартира числилась только на ней. Это был не каприз и не принципиальность — просто так сложилось: Андрея тогда ещё не было в её жизни.
Они познакомились случайно — в очереди в автосервисе, где оба ждали свои машины. Андрей оказался остроумным, лёгким в общении, умел слушать. Диана, привыкшая к собственной компании и чёткому распорядку, неожиданно для себя обнаружила, что хочет видеть его снова. Потом снова. Потом ещё.
Через полтора года они поженились. Андрей переехал к ней — логично, потому что у него была только комната у матери, а здесь — отдельная квартира, обустроенная, со своей историей. Прописывать его Диана не стала: не потому что думала о плохом, просто не дошли руки, не было разговора, как-то само собой отложилось. Он жил здесь без прописки — просто жил, как живут миллионы людей в чужих квартирах, когда есть доверие.
Первые полгода всё шло как надо. Потом начала звонить Светлана Николаевна.
Сначала это были обычные звонки — узнать, как дела, не нужно ли чего. Диана относилась к этому спокойно. Свекровь была женщиной активной, привыкшей держать руку на пульсе жизни сына. Понять можно.
Но звонки становились ежедневными. Потом — по несколько раз в день. И если Андрей не брал трубку сразу, Светлана Николаевна перезванивала через пять минут, потом ещё через три.
— Кирюша с третьего этажа говорит, что сейчас самое время брать машину в кредит, пока ставки не выросли, — передавал Андрей за ужином. — Мама узнала, говорит, надо успеть.
— Кирюша с третьего этажа — это кто? — уточняла Диана.
— Ну, знакомый мамин. Он в банке работает.
— А ты сам как считаешь?
Андрей пожимал плечами.
— Мама права, наверное. Она плохого не посоветует.
Диана ела молча.
Со временем советы Светланы Николаевны стали охватывать всё больше тем. Когда заводить ребёнка — лучше поторопиться, Диане уже тридцать два, не молодеет. Какую мебель покупать в гостиную — Андрей видел у мамы журнал, там хорошие варианты. Как планировать отпуск — Светлана Николаевна слышала, что на юг сейчас неспокойно, лучше в Подмосковье. Как тратить совместные деньги — мама считает, что лучше не на рестораны, а в заначку.
— Андрей, — сказала однажды Диана, когда он в третий раз за вечер повторил фразу «мама считает», — ты понимаешь, что мы взрослые люди?
— Ну и что? Она опытнее нас. Прожила больше.
— Она прожила свою жизнь. Не нашу.
Он посмотрел на неё с лёгким недоумением — как смотрят, когда собеседник говорит что-то очевидное, но не то.
— Ты просто не любишь, когда тебе что-то советуют.
Диана не стала спорить. Просто убрала тарелки и пошла в другую комнату.
Диана не была человеком, который скандалит. Это знали все, кто работал с ней — и в нынешней компании, и на прежнем месте. Она умела говорить прямо, без лишних слов, и именно это иногда пугало сильнее любого крика. Когда Диана говорила спокойно, это значило: она уже всё решила.
На производстве, где она проработала восемь лет, её уважали именно за это — за умение держать позицию, не срываясь в эмоции. Технолог должен видеть, что происходит в процессе, а не то, что ему хочется видеть. Это правило она перенесла и в жизнь. Смотреть на то, что есть, а не на то, что хочется.
С Андреем она была честна с самого начала. Когда он переехал, они разговаривали о том, как будут строить совместный быт. Она сказала: квартира моя, но это не значит, что ты здесь гость. Это наш дом. Он согласился. Тогда это звучало легко. Потом выяснилось, что «наш» — понятие, которое каждый трактует по-своему.
Светлана Николаевна не была злым человеком. Диана никогда так не думала. Свекровь была из тех людей, которые искренне убеждены, что знают лучше — и действуют из этого убеждения. Она растила сына одна, после того как муж ушёл из семьи, когда Андрею было девять. Это сформировало в ней привычку контролировать, держать сына в поле зрения, управлять ситуацией. Диана понимала это. Понимание, впрочем, не обязывало терпеть.
Первый раз она почувствовала тревогу примерно через год после свадьбы. Андрей пришёл домой и с порога сказал: «Мама говорит, что нам надо думать о ребёнке. Тебе уже тридцать два, потом сложнее будет». Диана тогда спросила только одно: «А ты сам как думаешь?» Он помолчал и ответил: «Ну, мама права, наверное». Диана кивнула и пошла в другую комнату. Разговор больше не продолжался.
Потом были другие разговоры — про мебель, про отпуск, про то, что не стоит тратить на ресторан столько, сколько они потратили в прошлую пятницу. Каждый раз формулировка была одна: «мама считает», «мама говорит», «мама права». Диана слушала, отвечала, пыталась объяснить, что они вправе принимать решения сами. Андрей соглашался. А потом звонила Светлана Николаевна, и всё возвращалось на круги своя.
Однажды Диана спросила подругу Ксению — просто так, между делом, в середине разговора о другом: «Ксень, ты замужем давно. Как ты разграничила с его матерью?» Ксения засмеялась: «Я не разграничивала. Игорь сделал это сам. В первый год. Один раз, спокойно — и всё встало на место». Диана помолчала. «Один раз», — повторила она. «Один раз», — подтвердила Ксения.
Андрей за три года ни разу не сделал этого. Не потому что был плохим человеком. А потому что не понимал, что это нужно сделать.
Диана не была человеком, который устраивает сцены. Это знали все, кто работал с ней. Она умела говорить прямо, без лишних слов, и именно это иногда пугало сильнее любого крика. Когда она говорила спокойно — это значило, что она уже всё решила.
На производстве, где она проработала восемь лет до нынешнего места, её уважали именно за это. Технолог должен видеть то, что есть, а не то, что хочется. Это правило она перенесла и в жизнь. Смотреть на то, что происходит, а не на то, что хотелось бы видеть.
С Андреем она была честна с первых месяцев. Когда он переехал, они разговаривали о том, как будут строить быт. Она сказала: квартира моя, но это не значит, что ты здесь гость. Это наш дом. Он согласился. Тогда это звучало легко. Потом выяснилось, что «наш» — понятие, которое каждый трактует по-своему.
Светлана Николаевна была из тех людей, которые искренне убеждены, что знают лучше — и действуют из этого убеждения. Она растила сына одна после того, как муж ушёл из семьи, когда Андрею было девять. Это сформировало в ней привычку держать всё под контролем. Диана понимала это. Понимание, впрочем, не обязывало терпеть.
Первую тревогу она почувствовала примерно через год после свадьбы. Андрей пришёл домой и с порога: «Мама говорит, что нам надо думать о ребёнке. Тебе уже тридцать два». Диана спросила: «А ты сам как думаешь?» Он помолчал: «Ну, мама права, наверное». Диана кивнула и вышла из кухни. Разговор больше не продолжался.
Потом были другие разговоры — про мебель, про отпуск, про расходы. Каждый раз: «мама считает», «мама говорит», «мама права». Диана слушала, объясняла, что они вправе решать сами. Андрей соглашался. Потом звонила Светлана Николаевна, и всё возвращалось.
Однажды она спросила подругу Ксению между делом: «Как ты разграничила с его матерью?» Ксения засмеялась: «Я не разграничивала. Игорь сделал это сам. В первый год, один раз, спокойно — и всё встало на место». Диана помолчала. «Один раз», — повторила она. Андрей за три года ни разу не сделал этого. Не потому что был плохим. А потому что не понимал, что это нужно сделать.
Светлана Николаевна приехала в четверг, около семи вечера, без звонка. Диана открыла дверь и увидела свекровь с пакетом в руках — там были домашние котлеты и какой-то пирог.
— Я мимо ехала, решила заглянуть, — сообщила Светлана Николаевна таким тоном, каким сообщают о само собой разумеющемся.
Диана отступила в сторону, пропуская её.
Андрей обрадовался. Расцвёл, захлопотал, поставил чайник. Диана смотрела на это и думала о том, что у неё были планы на вечер — не грандиозные, просто свои: дочитать отчёт, позвонить подруге Ксении, лечь пораньше. Планы тихо испарялись.
За чаем Светлана Николаевна разговаривала преимущественно с сыном, иногда бросая реплики в сторону Дианы — не враждебные, но такие, в которых читалось нечто невысказанное. Потом невысказанное стало высказанным.
— Диана, ты, конечно, женщина самостоятельная, это видно, — начала свекровь, отставив кружку. — Но я вот думаю: Андрюше с тобой, наверное, непросто. Ты всё решаешь сама. Квартира твоя, деньги ты контролируешь, планы строишь тоже как тебе удобно. А мужчине важно чувствовать себя хозяином.
Диана не ответила сразу. Взяла кружку, сделала глоток. Посмотрела на свекровь внимательно, без улыбки.
— А Андрей — чувствует себя хозяином? — спросила она ровно.
— Ну, я думаю, ему бывает сложно. — Светлана Николаевна посмотрела на сына.
— Бывает, — согласился тот, и Диана отметила, как легко далось ему это слово — без паузы, без сомнения.
— Вот видишь, — кивнула свекровь. — Я не в обиду говорю. Просто в семье должен быть баланс. Женщина — это тепло, уют, поддержка. А когда она слишком… напористая, мужчине трудно рядом.
Диана слушала молча. Взгляд у неё был спокойный и совершенно непрозрачный.
Светлана Николаевна ещё немного поговорила — о том, что молодым парам важно слушать старших, что она желает только добра, что просто хочет, чтобы сын был счастлив. Потом собрала пакет, попрощалась и ушла. Андрей проводил её до лифта.
Когда он вернулся, Диана стояла у окна. Всё тот же мигающий фонарь. Всё то же тихое раздражение, которое она научилась не показывать сразу.
— Зря ты так холодно с ней, — сказал Андрей. — Она же от чистого сердца.
— От чистого сердца сказала, что я слишком напористая и мужу со мной трудно.
— Ну, она имела в виду другое.
— Что именно?
— Ну… что тебе стоит быть мягче. Она же не плохого хотела.
Диана медленно повернулась к нему.
— То есть её слово для тебя важнее моего? — уточнила она спокойно.
— Я этого не говорил.
— Ты не сказал это словами. Но только что согласился с человеком, который назвал меня слишком напористой — прямо в моём присутствии, в моей квартире. И теперь объясняешь мне, что она имела в виду другое.
— Мама всегда будет авторитетом, — произнёс он — спокойно, как произносят то, в чём не сомневаются.
Диана несколько секунд смотрела на него. Молча. Так смотрят, когда слышат ответ, который давно ожидали, но всё ещё надеялись не услышать.
— Всё, достал, вали к маме, — сказала она отчётливо, без крика, без истерики. — Раз её слово для тебя закон, пусть она и решает, где ты спишь, что ешь и как живёшь.
Андрей моргнул.
— Диан, не начинай.
— Я не начинаю. Я заканчиваю.
— Это наш дом, — сказал он — с нажимом, как человек, который нашёл аргумент.
— Нет. — Диана вышла в прихожую, открыла дверцу шкафа и достала его дорожную сумку — ту, с которой он ездил в командировки. Поставила у двери. — Квартира оформлена на меня. Я её купила до тебя, выплатила без тебя. Это мой дом.
Андрей смотрел на сумку. Потом на жену. Потом снова на сумку.
— Ты серьёзно.
— Совершенно.
— И что, вот так просто?
— Не просто. — Диана облокотилась о стену прихожей и скрестила руки. — Три года. Три года я слушала советы твоей матери о том, как мне жить, что покупать, когда рожать. Три года ты передавал мне её инструкции и добавлял «мама права». Сегодня она пришла без приглашения, назвала меня слишком напористой, а ты кивал. Это не просто. Это три года.
Андрей молчал. В прихожей было тихо — слышно было, как гудит лифт за стеной, как в соседней квартире работает телевизор.
— Куда мне сейчас?
— К маме. Ты сам только что объяснил, что она — авторитет.
Он взял сумку. Постоял секунду. Посмотрел на неё с выражением, которое она не смогла бы описать точно — там было и обида, и растерянность, и что-то похожее на непонимание, как будто он всё ещё не мог до конца поверить, что это происходит.
— Ты пожалеешь, — сказал он.
— Посмотрим, — ответила Диана.
И открыла перед ним дверь.
Когда за ним закрылся лифт, Диана вернулась в квартиру. Прошла на кухню, поставила чайник, достала кружку. В доме было тихо — не давящей, нехорошей тишиной, а просто тишиной. Обычной. Такой, которую она помнила до его приезда.
Чайник закипел. Она налила воду, подошла к окну. Фонарь на углу всё ещё мигал. Диана смотрела на него и думала: надо будет позвонить в управляющую компанию насчёт фонаря. Давно пора.
Она не чувствовала ни торжества, ни вины. Только ровное, почти физическое ощущение пространства вокруг себя. Того самого пространства, которого ей в последнее время так не хватало — не метров квадратных, а чего-то другого. Права на собственное решение, не согласованное ни с кем. Права на вечер, проведённый так, как она хочет, а не так, как кто-то считает правильным.
Она взяла телефон и написала Ксении: «Свободна сегодня?»
Та ответила через минуту: «Всегда. Что случилось?»
«Потом расскажу. Можно приеду?»
«Конечно».
Был ещё один момент, который Диана запомнила надолго. Это было месяца через четыре после свадьбы. Они с Андреем выбирали диван — долго ходили по магазинам, нашли наконец подходящий: нужный размер, правильный цвет, хорошая ткань. Договорились взять. Андрей вечером позвонил матери рассказать, и та сказала, что диван слишком широкий и займёт всё пространство. На следующий день Андрей предложил посмотреть другие варианты. Диван так и не купили — взяли тот, что посоветовала Светлана Николаевна. Он не подходил по размеру.
Диана смотрела на этот диван каждый день. Он стоял в гостиной и напоминал ей о том, что произошло — не про диван, а про кое-что важнее. Про то, чьё слово в этом доме весит больше.
Она не хотела войны. Она никогда не хотела войны. Всё, чего она хотела, было простым и не требующим объяснений: жить в своей квартире так, как считает нужным, рядом с человеком, который принимает решения вместе с ней, а не с третьим участником отношений, которого никто не приглашал.
Три года. Три года она ждала, что Андрей сам поймёт. Что скажет матери то, что нужно сказать. Что проведёт границу сам — не потому что Диана потребует, а потому что увидит: это необходимо. Он не сказал. Не провёл. Может, не видел. Может, видел, но не решался.
Андрей позвонил на следующий день, в половине одиннадцатого утра.
— Мы можем поговорить? — спросил он.
— Можем, — ответила Диана.
— Я погорячился вчера.
— Ты не горячился. Ты говорил спокойно. Это была не горячность.
Пауза.
— Диан, я хочу вернуться.
— Я слышу. — Она помолчала. — Андрей, ответь мне честно на один вопрос. Если твоя мать снова скажет тебе, что я слишком напористая, ты опять кивнёшь?
Тишина в трубке была достаточно долгой, чтобы всё стало понятно.
— Я стараюсь не обижать её, — сказал он наконец.
— Я знаю, — ответила Диана. — Именно об этом я и говорю.
Она не бросила трубку. Закончила разговор ровно, попрощалась. Потом убрала телефон и открыла рабочий ноутбук. Впереди был день — с задачами, дедлайнами, коллегами, обедом в час, совещанием в три. Обычный день.
Она справится.
У Ксении в тот вечер было тепло — горела лампа над столом, пахло кофе, на диване лежал плед. Диана сидела с кружкой и рассказывала. Не всё — только суть. Ксения слушала, не перебивала.
— Ты правильно сделала, — сказала она, когда Диана закончила.
— Не знаю, — ответила Диана честно. — Может, слишком резко.
— Нет. — Ксения покачала головой. — Резко — это когда без предупреждения. А ты три года предупреждала. Он просто не слышал.
Диана подумала об этом. Потом кивнула. Да, наверное, так.
Они ещё посидели — не говорили о серьёзном, просто так. О работе, о том, что Ксения собирается взять кота, о фильме, который обе хотели посмотреть. Диана возвращалась домой в начале двенадцатого. Двор был тихим, фонарь мигал. Она поднялась на пятый этаж, открыла дверь, включила свет.
В квартире не было никого, кроме неё. И это — впервые за долгое время — ощущалось правильно.
Через неделю позвонила Светлана Николаевна. Голос у неё был другим — не таким уверенным, как обычно. Немного растерянным.
— Диана, я понимаю, что между вами что-то произошло. Андрей расстроен. Я хотела бы поговорить.
— Хорошо, — сказала Диана. — Говорите.
— Может, вы оба слишком погорячились? Молодые пары всегда ссорятся, это нормально. Надо уметь уступать.
— Светлана Николаевна, давайте я скажу вам прямо. — Диана вышла на балкон, прикрыла дверь. — Я не против ваших отношений с сыном. Это ваш сын, это ваше право. Но когда вы приходите в мою квартиру без предупреждения и объясняете мне, что я слишком самостоятельная — это переходит черту. Андрей должен был это сказать. Он не сказал. Вот в чём проблема.
— Я не хотела обидеть, — произнесла свекровь после паузы. В голосе было что-то, что не очень вязалось с её обычной уверенностью.
— Возможно. Но обидели. — Диана говорила без злобы, просто констатируя. — И если Андрей хочет вернуться, мне важно понять, что он сам — не под вашим влиянием — принял это решение. И что в следующий раз, когда будет выбор между вашим мнением и моим, он сможет сказать вам: мама, это наша жизнь.
Светлана Николаевна молчала. Потом сказала — тихо, без привычного напора:
— Я подумаю над этим.
— Хорошо, — ответила Диана. — Я тоже.
За те несколько недель, пока Андрея не было, Диана успела заметить, как много в её жизни было устроено под него, а не под себя. Время ужина, которое она подгоняла под его возвращение с работы. Выходные, которые строились вокруг его планов. Телефонные разговоры, которые она заканчивала быстрее, если он был рядом — не потому что он просил, просто так получалось. Она не замечала этого раньше. Теперь заметила.
Это не значило, что она была права, а он нет. Или что она была несчастлива. Просто в паузе между тем, что было, и тем, что будет, появилось место подумать честно. И она думала.
Прошёл месяц. Андрей несколько раз приезжал — сначала забрать вещи, потом просто поговорить. Диана не закрывала дверь и не открывала её настежь. Она ждала. Не его слов — она слышала от него много слов за эти годы. Она ждала чего-то другого, чего сложнее добиться и легче потерять.
Однажды вечером он позвонил и сказал:
— Я поговорил с мамой. Объяснил ей, что некоторые вещи её не касаются.
— И как она?
— Обиделась. Потом успокоилась. Она в порядке.
Диана помолчала.
— Это был сложный разговор? — спросила она.
— Да.
— Я понимаю.
Она действительно понимала. Это всегда сложный разговор — сказать человеку, которого любишь, что у его любви есть граница. Что за этой границей — другая жизнь, которая принадлежит уже не ему.
— Ты позволишь мне вернуться? — спросил Андрей.
Диана подумала — не для вида, а на самом деле. Взвесила.
— Приходи завтра вечером. Поговорим.
Она убрала телефон. За окном шёл дождь — негромкий, октябрьский, почти успокаивающий. Фонарь на углу наконец починили. Горел ровно, без мигания.
Диана смотрела на него и думала: посмотрим.
Не «да». Не «нет». Просто — посмотрим.
Это тоже было её право.
