В доме Николая всегда пахло лилиями. Этот запах, сладкий, душный, впитался в обои, в тяжелые портьеры, в обивку старого дивана. Елена ненавидела лилии. От них у нее болела голова. Но Николай говорил:
— Мариночка их обожала. Она говорила, что это запах рая.
Елена молча глотала таблетку от мигрени и открывала форточку, когда муж не видел.
Она жила в этом доме уже три года. Три года законная жена, хозяйка. Но ощущала себя квартиранткой, которую пустили пожить из милости, пока настоящая хозяйка вышла за хлебом.
Настоящая хозяйка была везде.
С портрета в гостиной (масло, позолоченная рама) смотрела смеющаяся брюнетка с ямочками на щеках.
В серванте стоял «ее» парадный сервиз, из которого Елена боялась пить («Леночка, осторожнее, это Мариша из Чехословакии везла!»).
В шкафу, на верхней полке, лежали стопки ее платьев, проложенные саше. Николай не разрешил их отдать в церковь. «Пусть лежат. Память».
Сегодня был особенный день. День рождения Марины. Десять лет, как ее нет, а отмечали этот день с большим размахом, чем день рождения самой Елены.
Елена с утра стояла у плиты. Николай попросил испечь «Наполеон».
— Только, Ленусь, ты коржи потоньше раскатывай, — наставлял он, заглядывая на кухню. — Марина их делала почти прозрачными, торт таял во рту. У тебя в прошлый раз суховато вышло.
Елена молчала и только сильнее сжимала скалку.
— Я постараюсь, Коля.
К шести вечера собрались гости. Родня Николая, старые друзья, соседка тетя Валя.
Елена накрыла стол. Запекла буженину, нарезала салаты, достала тот самый «Наполеон». Она старалась. Ей пятьдесят, она красивая, статная женщина, учитель биологии с тридцатилетним стажем. Но здесь, за этим столом, она превращалась в школьницу-двоечницу.
— Ох, какой стол! — всплеснула руками тетя Валя, накалывая грибочек. — Лена, ты молодец, конечно. Стараешься. Но вот помню, Мариночка делала жульен в кокотницах… Пальчики оближешь. У нее вообще талант был кулинарный от Бога.
— Да, — подхватил брат Николая, дядя Витя, уже слегка подвыпивший. — Марина была… огонь-баба. И споет, и спляшет, и стол накроет. Коля, помнишь, как мы на Селигер ездили? Как она уху варила?
— Помню, — Николай снял очки и протер глаза. Вид у него был скорбный и торжественный. — Таких больше не делают…
Елена сидела на краю стула, теребила салфетку. Она чувствовала себя невидимкой. Живая женщина, которая стирает им носки, меряет давление, слушает их нытье, была здесь никому не нужна. Они пришли поклониться идолу.
Дверь хлопнула. Вошла Оля. Дочь Николая и Марины. Ей двадцать пять, дерзкая, красивая, копия матери. Она даже одевалась так же — ярко, броско.
— Привет всем скорбящим! — бросила она, не разуваясь.
— Оленька, дочка! — Николай просиял. — Проходи, садись. Лена, подай чистую тарелку.
Оля плюхнулась на стул, демонстративно не глядя на Елену.
— Я ненадолго, пап. Деньги нужны. Пять тысяч…
— Оля, ну мы же за столом… — Николай смутился. — У меня сейчас с собой нет, пенсия только через неделю.
— А у нее спроси, — Оля кивнула в сторону Елены. — Она же у нас кассой заведует. Экономит на всем.
Елена медленно встала.
— У меня нет наличных, Оля. И мы договаривались: ты работаешь, ты взрослая девочка.
— Ой, началось! — Оля закатила глаза. — «Педагогика» включилась. Пап, скажи ей, чтоб не учила. Мама бы мне никогда не отказала. Мама меня любила!
— Оля! — стукнул ладонью по столу Николай. — Не смей так с Еленой. Она о тебе заботится.
— Заботится? — Оля вскочила, опрокинув бокал с вином. Красное пятно расплылось по белоснежной скатерти. — Она просто место заняла! Чужое место! Думаете, я не вижу, как она на мамины вещи смотрит? Выкинуть мечтает! Но у тебя не выйдет, слышишь? Ты никогда ею не станешь! Даже если наизнанку вывернешься!
Она выбежала из комнаты. Хлопнула входная дверь.
За столом повисла тишина.
— Нервная она, — вздохнула тетя Валя. — Вся в мать, та тоже с характером была… Но отходчивая. Ты, Лена, не обижайся. Молодость…
Елена молча начала собирать осколки бокала. Вино капало на пол, как кровь. Николай сидел, опустив голову. Он не подошел к жене, не обнял, не сказал: «Плюнь, она неправа». Он страдал. Он думал о Марине.
А Елена думала о том, что у нее в сумочке лежит билет на поезд до родного города. В один конец. Она купила его вчера, в минуту слабости. И сейчас очень хотелось воспользоваться им… Но вечером она его сдаст… Как уже ни раз делала…
Прошел месяц. Отношения в доме стали еще холоднее. Николай, чувствуя вину за выходку дочери, пытался быть ласковым, но выходило неуклюже.
— Ленусь, а давай на кладбище съездим в выходные? Оградку покрасим.
Это было его единственное предложение о досуге.
Елена терпела. Она любила этого мягкого, немного инфантильного человека с грустными глазами. Любила его беспомощность в быту, его вечерние рассказы о работе (он был инженером). Ей казалось, что если она будет достаточно терпеливой, достаточно ласковой, он однажды проснется и увидит: Марина в прошлом. А Елена — здесь, теплая, живая.
Звонок раздался в два часа ночи…
Телефон Николая, лежавший на тумбочке, завибрировал, как рассерженный жук.
Николай захрапел, даже не шелохнувшись. Он принимал снотворное.
Елена взяла трубку. Сердце кольнуло предчувствием.
— Да?
— Папа? — голос был чужой, ломаный, срывающийся на визг. Это была Оля.
— Это Лена. Папа спит. Что случилось?
— Не клади трубку! — закричала Оля. — Лена… Лена, пожалуйста… Мне страшно. Они ломают дверь.
— Кто? Где ты?
— Я у Вадима… Мы деньги взяли… В «Быстроденьгах». Вадим сбежал, а они пришли. Лена, они сказали, что вывезут меня в лес! Лена, мне страшно!
Сон как рукой сняло. Елена села на кровати.
— Адрес. Говори адрес.
Оля продиктовала адрес — какая-то «хрущевка» на окраине, в районе, куда даже полиция ездит неохотно.
— Я еду. Запрись в ванной. Никому не открывай.
— А папа?
— Папу будить нельзя. У него давление двести вчера было. Если он узнает — это инсульт. Я сама.
Елена оделась за минуту. Выгребла из шкатулки все, что было: золотые сережки (подарок родителей), цепочку, отложенные «похоронные» деньги Николая (он сам ей отдал на хранение), свою заначку с репетиторства. Получилось около двухсот тысяч. Маловато для бандитов, но хоть что-то.
Она вызвала такси. Водитель, хмурый мужик, покосился на нее:
— Куда вас несет на ночь глядя, женщина? Там такой район… одни колдыри живут.
— К дочери, — коротко сказала Елена.
У подъезда «хрущевки» стояла тонированная «девятка». Двое парней в спортивных костюмах курили у бампера.
Елена прошла мимо них, высоко подняв голову. Сердце колотилось где-то в горле, но лицо было каменным. Учительская привычка — не показывать страх перед классом, даже если в классе тридцать хулиганов.
Она поднялась на третий этаж. Дверь в квартиру была исписана маркером, глазок зажжен. Внутри было тихо.
Она постучала. Условным стуком — три коротких, один длинный.
Дверь приоткрылась на цепочку. В щели показалось заплаканное, размазанное лицо Оли.
— Они ушли? — шепотом спросила она.
— Внизу стоят. Открывай.
В квартире воняло кислым пивом и бедой. На полу валялись вещи. Оля тряслась мелкой дрожью. На щеке у нее наливался синяк.
— Сколько вы должны? — спросила Елена деловито, без лишних эмоций.
— Т-триста тысяч… С процентами уже полмиллиона. Вадим брал на бизнес…
— Д.у.р.а, — сказала Елена. Просто, без злобы. — Собирайся. Мы уходим.
Они вышли из подъезда. Парни у машины оживились. Один, с бычьей шеей, шагнул навстречу.
— Опа, невеста нарисовалась. А мы уже заскучали. Бабки где?
Елена задвинула Олю себе за спину.
— Я Елена Сергеевна, её мать, — соврала она спокойно. — Денег у нас сейчас нет.
— Ну нет, так нет. Тогда дочурку заберем, отработает.
Парень протянул руку к Оле.
Елена действовала инстинктивно. Она достала из сумки перцовый баллончик (носила от собак) и выпустила струю прямо в наглую ухмыляющуюся рожу.
Парень заорал, схватился за глаза.
— Бегом! — скомандовала Елена.
Они бежали дворами, по грязи, по лужам. Оля, в своих модных ботильонах, спотыкалась, падала, Елена тащила её за руку, как мешок с картошкой. Они выскочили на проспект, поймали попутку.
Только в машине, когда огни того района остались позади, Оля разрыдалась. Она прижалась к Елене — к той самой «ненавистной мачехе» — и ревела в её пальто, пахнущее не лилиями, а свежестью и духами «Клима».
— Лена… Спасибо вам… Я думала, всё…
— Молчи, — Елена гладила её по спутанным волосам. Руки у самой Елены тряслись так, что она не могла застегнуть пуговицу. — Отцу ни слова. Это просто добьет его…
Проблему с долгом надо было решать. Коллекторы знали адрес прописки Оли — то есть дом Николая. Если они придут туда — конец спокойной жизни.
Утром, пока Николай и Оля (которую Елена спрятала в своей бывшей комнате, сказав отцу, что та просто приехала погостить) спали, Елена поехала к риелтору.
У нее была дача. Родительская. Шесть соток, старый домик, яблоневый сад. Её место силы. Она мечтала, что когда выйдет на пенсию, будет жить там летом, варить варенье…
Николай на эту дачу не ездил — «далеко, да и у нас своя есть» (дача Марины, разумеется).
— Срочный выкуп? — риелтор поморщился. — Это минус тридцать процентов от рынка.
— Оформляйте, — сухо сказала Елена.
Она продала свое прошлое, чтобы спасти будущее чужой дочери.
Через три дня она встретилась с «старшим» тех бандитов в кафе. Передала пакет с деньгами.
— Чтоб я вас больше не видела рядом с моей семьей, — сказала она.
Бандит пересчитал купюры, ухмыльнулся.
— Уважаю. Конкретная женщина. Свободны.
Домой она вернулась пустая. Дачи больше нет. Денег нет. Есть только тайна, которая теперь связывала её и Олю.
Оля изменилась. Она больше не хамила. Она смотрела на Елену с опаской и… уважением.
Однажды вечером, когда Николай смотрел новости, Оля зашла на кухню, где Елена мыла посуду.
— Зачем ты это сделала? — спросила она тихо. — Ты же дачу продала. Я видела документы в твоей сумке.
— Затем, что ты дочь моего мужа. Хоть и д.у.р.а набитая, — Елена не обернулась.
— Мама бы так не сделала, — вдруг сказала Оля.
Елена замерла.
— Что?
— Мама… она бы истерику закатила. Орала бы, что я позорю семью. Она всегда так делала. Она только при гостях была добрая. А дома… — Оля замолчала, кусая губы. — Я ведь к ней тянулась, а она меня отталкивала. «Не мешай, у меня голова болит», «иди к бабушке».
Елена выключила воду. Она повернулась к падчерице.
— Оля, не надо. О мертвых либо хорошо…
— Либо правду! — зло перебила Оля. — Я ненавидела тебя, потому что ты… нормальная. Ты теплая. А она была как статуя. И папа этого не видел. Он придумал себе сказку и живет в ней. А я живу в аду.
В этот момент что-то щелкнуло. Оля вдруг обняла Елену. Неловко, угловато.
— Прости меня. За скатерть. За слова.
Елена обняла её в ответ.
— Проехали. Иди спать. Завтра на работу тебя будить…
Отношения с Олей наладились, но «призрак» Марины никуда не делся. Николай все так же вздыхал на портрет, все так же сравнивал.
Елена решила, что пора делать генеральную уборку. По-настоящему. Вычистить этот склеп.
Николай уехал в санаторий на две недели (Елена настояла, купила путевку). Это был шанс.
Она начала с антресолей. Разбирала коробки с вещами Марины. Платья — молью битые, на помойку. Старые журналы — в макулатуру.
В глубине шкафа, за старыми зимними шапками, она нашла коробку из-под обуви. Туго перевязанную бечевкой.
Внутри лежали письма и толстая тетрадь в синей обложке.
Елена не хотела читать. Честно. Но тетрадь раскрылась сама, на странице, заложенной засохшим цветком…
«15 июня 2005 года. Я больше не могу. Коля невыносим. Он такой… правильный, такой скучный. «Мариночка, давай чай попьем», «Мариночка, посмотри кино». Меня уже воротит от его заботы. Я хочу к Игорю. Игорь зовет уехать. Бросить всё, забрать Ольку и уехать в Питер. Но как я брошу Колю? Он же пропадет без меня, он как ребенок. И дом этот… я столько сил в него вложила. Нет, я останусь. Буду играть роль идеальной жены. Пусть все завидуют».
Елена читала, и волосы шевелились на голове. Страница за страницей.
«Игорь приезжал сегодня, пока Коля был на работе. Мы были в спальне. Господи, как я счастлива только с ним. Коля вернулся раньше, я еле успела спрятать Игоря на балконе. Коля… Коля…. Когда же он поймет, что я его не люблю? Никогда не любила. Вышла назло родителям».
«Оля раздражает. Вечно ноет, лезет. Вся в отца — такая же мямля. Иногда мне хочется влепить ей, чтобы она заткнулась. Я плохая мать. Но я так устала притворяться».
Последняя запись была сделана за месяц до того, как не стало Марины.
«Врачи нашли опухоль. Она огромная. Шансов нет. Это расплата. За ложь. За Игоря. Коля плачет, бегает по врачам, продает машину, чтобы оплатить операцию. Смотрю на него и думаю: какой же он дурак. Святой дурак. Он любит куклу, которую сам себе придумал. Прости меня, Коля».
Елена закрыла тетрадь. Руки были ледяными.
Вот она, правда. Идеальная Марина, «ангел», «хранительница очага», была несчастной, изменяющей женщиной, которая презирала своего мужа и была холодна к дочери.
А Николай… Николай молится на женщину, которая наставляла ему рога в его же спальне.
Елена посмотрела на кучу мусора в центре комнаты.
Если она покажет это Николаю — он умрет. В прямом смысле. Его сердце не выдержит. Весь его мир, построенный на памяти о «великой любви», рухнет. Он поймет, что прожил жизнь во лжи.
А если она покажет это Оле? Оля возненавидит мать окончательно. Но зато она поймет, почему мать была к ней холодна.
Соблазн был велик. Один показ этой тетради — и Елена победила. Портрет полетит в помойку, культ Марины закончится. Елена станет единственной, любимой, спасительницей.
Она услышала звук ключа в двери. Оля вернулась с работы.
— Лен, ты дома? Я пирожных купила!
Елена сунула тетрадь в под кофту…
Николай вернулся из санатория посвежевшим.
— Ох, Ленусь, соскучился! — он обнял её в прихожей. — А дома-то как хорошо. Как раньше пахнет…
Он снова за свое.
Елена пошла на кухню. В печке (в доме было печное отопление как резервное, и иногда они его топили для уюта) весело трещали дрова.
Она достала тетрадь.
Тяжелая. В ней — смерть иллюзий. В ней — её победа.
На кухню вошла Оля. Увидела тетрадь в руках мачехи.
— Что это? — спросила она.
Елена посмотрела ей в глаза.
— Это дневник твоей мамы. Я нашла его в вещах.
Глаза Оли расширились. Она протянула руку.
— Дай. Я хочу прочитать.
Елена держала тетрадь над открытой дверцей печки. Огонь лизнул воздух рядом с бумагой.
— Оля, — тихо сказала Елена. — Там написано, что она была просто человеком. Слабым, запутавшимся, несчастным. Там нет ничего, что сделало бы тебя или папу счастливее. Там боль.
— Она любила кого-то другого? — вдруг спросила Оля. Проницательная девочка. Она все чувствовала еще тогда, в детстве.
— Это неважно, — твердо сказала Елена. — Важно то, что папа верит в то, что они были счастливы. Это держит его на плаву. Если мы отнимем у него эту веру — мы его убьем.
Оля опустила руку. Она смотрела на пляшущие языки пламени.
— А как же ты? — спросила она. — Ты же будешь опять терпеть? Опять слушать про «святую Марину»? Это же несправедливо! Ты же лучше её! В сто раз лучше!
— Справедливости нет, Оля. Есть милосердие. Я люблю его. Живого. А с мертвыми я воевать не буду. Я уже победила, потому что я здесь. С вами. Даже если для всех я слабая или странная…
Елена разжала пальцы. Тетрадь упала в огонь. Страницы, пропитанные ложью и болью, вспыхнули мгновенно. Секреты Марины превращались в пепел, улетая в трубу.
Оля подошла и уткнулась лбом в плечо Елены.
— Ты крутая, мам, — прошептала она.
Елена вздрогнула. Впервые. «Мам».
В кухню заглянул Николай.
— Девчонки, вы чего тут шепчетесь? Чаем пахнет? О, огонь развели? Уютно.
Он подошел, обнял их обеих.
— Хорошо-то как, — сказал он, глядя на огонь. — Знаете, я вот в санатории подумал… Может, снимем этот портрет в гостиной? Повесим лучше наш, общий. Где мы на даче прошлым летом. А то Маринин портрет какой-то… давящий. И вообще, жизнь продолжается.
Елена и Оля переглянулись.
— Снимем, пап, — сказала Оля, улыбаясь сквозь слезы. — Обязательно снимем.
Елена смотрела, как догорает дневник. Последний уголок страницы свернулся и почернел.
В доме больше не пахло лилиями. Пахло березовыми дровами, свежим чаем и «Наполеоном», который Елена испекла сегодня. И он получился идеальным. Вкусным. Своим…
