Елена Андреевна смотрела на свои руки. Кожа на пальцах сморщилась от горячей воды и моющего средства с запахом «Альпийского луга», хотя лугом там и не пахло — скорее, химической лабораторией №5. Но плитка в ванной дочери сверкала. Итальянская, дорогущая, купленная три года назад, когда зять (теперь уже бывший) еще строил из себя олигарха местного разлива.
Зять испарился, оставив после себя лишь эхо скандалов и ипотеку на двадцать лет, которую Елена Андреевна, бывший инженер-конструктор, а ныне пенсионерка, помогала гасить со своей скромной пенсии и подработок репетиторством по физике.
— Мам, ну ты скоро? — в ванную заглянула Марина.
Дочь была красивая. Вся такая… современная. В бежевом костюме «оверсайз», который на взгляд Елены Андреевны напоминал мешок из-под картошки, только отглаженный. Волосы вытянуты утюжком, лицо напряженное.
Сегодня был «День Х». Знакомство с родителями нового ухажера, Вадима. Вадим был, по словам Марины, «перспективным и статусным». А его родители — «интеллигенцией в седьмом поколении», что в переводе на обычный язык означало: люди, которые умеют есть рыбу двумя вилками и не морщатся при слове «биеннале».
— Заканчиваю, Мариш, — Елена Андреевна разогнула спину. Позвоночник хрустнул, напоминая, что ему уже не двадцать, и даже не сорок. — Полотенца свежие повесила. Гостевые.
Марина помялась в дверях. Теребила пуговицу на жакете. Елена Андреевна знала этот жест. Так дочь делала в детстве, когда приносила двойку в дневнике или рвала новые колготки.
— Мам… — начала Марина и отвела глаза. — Тут такое дело. Вадим сказал, его родители немного… консервативные. Они ценят, знаешь, такой уклад… Традиционный. Чтобы достаток, чтобы порядок.
— Ну так порядок же, — Елена Андреевна обвела рукой сияющую ванную. — Я и плинтуса протерла, и зеркало.
— Да я не про уборку, — Марина вздохнула, словно перед прыжком в холодную воду. — Понимаешь, я им сказала, что ты… Что ты живешь за городом. В своем доме. Занимаешься ландшафтным дизайном. Для души.
Елена Андреевна замерла с тряпкой в руках. Ландшафтным дизайном она занималась только на своих шести сотках, где воевала с колорадским жуком и выращивала помидоры «Бычье сердце».
— Зачем? — тихо спросила она.
— Ну, чтобы соответствовать! — вспыхнула Марина. — У Вадима папа — профессор, мама — владелица галереи. А ты… Ну посмотри на себя, мам. Кофточка эта в катышках, руки… Ты же на учительницу похожа, которая на перемене булочки считает. Они не поймут. Они решат, что я… ну, из простой семьи.
— А ты из какой? — усмехнулась Елена Андреевна. — Из королевской? Мы с отцом, царствие ему небесное, всю жизнь на заводе. Ты, Марина, забыла, как мы в девяностые на одной картошке сидели, чтобы тебе джинсы купить?
— Ой, не начинай вот это «я на тебя жизнь положила», — скривилась дочь. — Короче. Просьба такая. Ты сегодня побудь… ну, как бы помощницей. Подай, принеси, чай налей. Вроде как ты домоправительница. Или дальняя родственница, которая помогает по хозяйству.
В ванной повисла тишина. Только капала вода из крана — прокладку надо бы поменять, да руки не доходят.
— Домоправительница, — повторила Елена Андреевна, пробуя слово на вкус. Оно горчило. — То есть, мне фартук надеть?
— Ну зачем фартук? Просто… не садись с нами за стол. Пожалуйста. Это всего на один вечер. Ради моего будущего. Ты же хочешь, чтобы я была счастлива? Вадим мне предложение сделать хочет. Я чувствую. Мам, ну пожалуйста!
Марина смотрела на нее теми же глазами, которыми тридцать лет назад просила куклу в «Детском мире». Теми же глазами, которыми просила оплатить первый взнос за эту квартиру.
Елена Андреевна молча сняла резиновые перчатки. Положила их на край раковины. Аккуратно, палец к пальцу.
— Хорошо, — сказала она. Голос был ровным, как кардиограмма покойника. — Буду помощницей.
Гости приехали ровно в семь. Вадим оказался высоким, плечистым, с лицом человека, который уверен, что мир создан исключительно для его комфорта. Его родители, Николай Львович и Ирина Сергеевна, действительно выглядели как люди из старых фильмов: благородная седина, тихая речь, вежливые улыбки.
Елена Андреевна встретила их в прихожей. На ней было ее обычное темное платье — «и в пир, и в мир». Она взяла пальто Ирины Сергеевны. Ткань была мягкой, дорогой. Кашемир.
— Благодарю, голубушка, — кивнула ей гостья, даже не взглянув в лицо.
«Голубушка». Елена Андреевна проглотила этот комок. Повесила пальто на плечики.
Ужин проходил в гостиной. Стол ломился: запеченная утка с яблоками (готовила Елена Андреевна, мариновала с ночи), салаты с рукколой и креветками (Марина только заправку вылила), нарезка сыров, названия которых звучали как музыка.
Елена Андреевна курсировала между кухней и гостиной. Принести хлеб. Убрать грязную тарелку. Подать салфетки.
Из гостиной долетал смех. Звон бокалов.
— Потрясающая утка! — гудел бас Николая Львовича. — Мариночка, у вас талант! Где вы научились так готовить дичь?
— Ой, это старинный семейный рецепт, — щебетала Марина. — Бабушка еще готовила. Я немного импровизирую, конечно…
Елена Андреевна стояла у кухонного окна, глядя на темный двор. Там, внизу, кто-то парковал машину, мигая фарами. «Семейный рецепт». Да, рецепт был прост: купить утку по акции, вымочить в соленой воде, натереть чесноком и молиться, чтобы духовка не пересушила. Импровизация заключалась в том, что Марина даже не зашла на кухню, пока утка стояла в печи.
— Любезная! — раздался голос Вадима. — Принесите еще вина. И льда, если можно.
Елена Андреевна взяла ведерко со льдом. Руки предательски дрожали. Она вошла в комнату.
Все сидели расслабленные, довольные. Марина сияла. Вадим держал ее за руку.
— А скажите, Николай Львович, — спросила Марина, кокетливо наклонив голову, — как вы относитесь к современному искусству?
Елена Андреевна подошла к столу. Она наклонилась, чтобы положить лед в бокал Вадима. И тут, то ли от усталости, то ли от нервов, щипчики выскользнули из пальцев. Кубик льда звякнул о край хрустального бокала, и несколько капель вина брызнули на белоснежную скатерть. И совсем чуть-чуть — на манжет рубашки Вадима.
— Черт! — дернулся Вадим. — Вы что, слепая?
В комнате повисла тишина.
— Ну что же ты так неосторожно! — Марина вскочила, лицо ее пошло красными пятнами. — Ма… — она осеклась, поймав взгляд матери. — Елена! Ну сколько можно просить быть аккуратнее? Вечно у тебя все из рук валится! Иди на кухню, принеси пятновыводитель! Живо!
Елена Андреевна выпрямилась. Спина, которая болела весь день, вдруг стала прямой, как струна. Она посмотрела на Вадима, который брезгливо оттирал пятнышко салфеткой. Посмотрела на его интеллигентных родителей, которые деликатно отвели глаза, словно не замечая хамства сына и истерики хозяйки. И посмотрела на дочь.
В этой красивой, ухоженной женщине она вдруг увидела чужого человека. Абсолютно чужого. Это была не та девочка, которой она штопала колготки. Это была женщина, которая стыдилась своей матери, но не стыдилась есть утку, приготовленную её руками, и жить в квартире, за которую мать платит.
— Пятновыводитель? — переспросила Елена Андреевна. Голос её звучал неожиданно громко и спокойно в этой звенящей тишине.
Она медленно положила щипчики для льда на стол. Прямо поверх «семейной» утки.
— Пятновыводитель, Марина, здесь не поможет, — сказала она. — Тут душу чистить надо, а не манжеты.
— Что? — Марина замерла. — Ты что себе позволяешь?
Елена Андреевна сняла с себя невидимый «фартук». Развязала его где-то внутри себя.
— Я позволяю себе уйти, — сказала она. — Я закончила смену. Утка в духовке, посуда в раковине. Сама разберешься. Ты же у нас талант.
Она повернулась к гостям. Николай Львович смотрел на нее с каким-то странным выражением. Словно пытался вспомнить, где он её видел.
— Простите за неловкость, — сказала Елена Андреевна с достоинством королевы в изгнании. — Я не домоправительница. И не дальняя родственница. Я — мать Марины. И я, пожалуй, пойду к себе. «За город». В свой ландшафтный дизайн.
Она вышла в прихожую. Слышала, как за спиной что-то зашептала Марина, как звякнула вилка.
Елена Андреевна надевала свое старенькое пальто, когда в прихожую выбежала дочь.
— Ты с ума сошла?! — зашипела она. — Ты всё испортила! Ты меня опозорила! Зачем ты это сказала? Они теперь подумают, что я лгунья!
— А ты и есть лгунья, дочь, — просто ответила Елена Андреевна, застегивая пуговицы. — И это страшнее, чем быть бедной.
Она достала из сумки ключи от этой квартиры. Связку с брелоком в виде Эйфелевой башни — мечты, которая так и не сбылась.
— Держи.
— Что это? — Марина отшатнулась.
— Ключи. За ипотеку в этом месяце я перевела. Больше не буду. У тебя же перспективный жених, статусная семья. Думаю, они тебе помогут. А мне пора.
— Куда ты пойдешь? Ночь на дворе! Мам!
— Домой, — сказала Елена Андреевна. — К себе домой. В свою хрущевку, где обои отклеиваются, зато дышится легко.
Она открыла дверь.
— Мам, стой! Ну прости! Ну я же нервничала! — Марина схватила её за рукав. — Ну куда ты сейчас? Останься, пересиди в комнате, потом поговорим…
Елена Андреевна мягко, но твердо отцепила пальцы дочери от своего рукава.
— Нет, Марина. Обслуживающий персонал уволился.
Она вышла на лестничную клетку и вызвала лифт. Пока ждала, слышала, как за дверью Марина плачет — зло, обиженно, как ребенок, которому не дали конфету.
Лифт приехал. Старый, разрисованный маркерами, пахнущий чьим-то перегаром. Но для Елены Андреевны этот запах сейчас был лучше любого «Шанель».
Она вышла из подъезда. Холодный осенний ветер ударил в лицо, выбивая слезы, которые она так долго сдерживала. Она пошла к остановке.
В кармане завибрировал телефон. Сообщение от банка: «Зачисление пенсии: 18 400 рублей».
Елена Андреевна остановилась под фонарем. Прочитала смс. Улыбнулась.
«Куплю себе торт», — подумала она. — «Самый вкусный. «Киевский» или «Прагу». И съем его ложкой, прямо из коробки. И буду смотреть сериал про любовь. И никто, слышите, никто мне слова не скажет».
Мимо пронеслась дорогая иномарка, обдав её брызгами из лужи. Елена Андреевна отряхнула пальто. Пятно осталось.
«Ерунда, — подумала она. — Это всего лишь грязь. Высохнет — отвалится».
Она расправила плечи и пошла дальше. Впереди была темнота, но ей почему-то казалось, что там, в этой темноте, наконец-то начинается её собственная, настоящая жизнь. Жизнь, в которой ей больше не нужно притворяться кем-то другим, чтобы ее любили.
