Про Евгения Моргунова принято говорить с улыбкой. Даже не говорить — хмыкать. Мол, ну что с него взять: смешной, громкий, пузатый, вечный Бывалый. Такой, который всегда орёт, всегда лезет в кадр, всегда портит всё и от этого смешно. Удобный персонаж. Безопасный. Почти мультяшный.
Вот только проблема в том, что за этим смехом давно перестали видеть человека. А когда всё-таки видят — предпочитают отвести глаза.
Моргунов — не уютная фигура из советского киноальбома. Он — тяжёлый. Колючий. Местами неприятный. Человек, который не просил, чтобы его понимали, и сам редко пытался понять других. Его не хочется разбирать, потому что разбор ломает привычный образ. А ломать — значит признать: комедия не отменяет ответственности.
Он вырос без отца. Не трагично, без киношной драмы — просто ушёл, и всё. Так уходят не из семьи, а из жизни ребёнка. Мать тянула одна. Комната на Матросской тишине, бедность без романтики, быт без сантиментов. В этом мире не объясняют, почему так, — здесь сразу ставят перед фактом.
Моргунов рано стал большим. Физически — слишком. Руки, плечи, фигура рабочего. Не тот материал, из которого лепят актёров по учебнику. И это ему будут повторять всю жизнь — разными словами, в разных кабинетах. Иногда с усмешкой, иногда с раздражением, иногда с прямым презрением.
Книги были единственным способом сбежать. Он их глотал. Писал стихи. Мечтал о детской литературе — тихой, доброй, совсем не про себя. Но война быстро вырвала эту страницу. В четырнадцать лет — завод. Болваночник. Снаряды. Металл. Режим. Никакой «юности», только выносливость.
Днём — станок. Вечером — школа. Между этим — драмкружок, как подполье. Не потому что весело, а потому что иначе задохнёшься. Педагоги видели талант. Не академический — живой, сырой, опасный. Такой либо ломается, либо ломает всё вокруг.
Когда он заговорил о театральном училище, директор завода даже не стал изображать такт. Посмеялся. Посоветовал посмотреть на свои руки. Мол, куда ты с ними? Работяга ты, Евгений. Смирись.
Вот тут и начинается настоящий Моргунов. Не смешной. Не обаятельный. Упрямый до безрассудства. Он не спорит. Не доказывает. Он пишет письмо Сталину.
Не как анекдот. Не как жест отчаяния для красивой легенды. А как последний ход человека, который уже понял: если сейчас не проломить стену, она останется навсегда.
И стена трескается.
ТАЛАНТ — ЭТО ЕЩЁ НЕ ХАРАКТЕР
Ответ Сталина — это не чудо и не сказка. Это сбой системы, редкий, почти случайный. Моргунова отправляют в Московский камерный театр к Таирову. Театр только вернулся из эвакуации, голодный, злой, живой. Там не гладят по голове. Там быстро становится ясно, кто зачем пришёл.
И вот здесь начинается первая серьёзная проверка. Потому что талант у Моргунова есть. Сырой, напористый, телесный. Он не играет — он наваливается. Заполняет пространство. Иногда слишком. Иногда не туда. Иногда так, что рядом становится тесно.
Через год — ВГИК. Курс Сергея Герасимова. Почти выигрышный билет. Не потому что легко, а потому что режиссёр снимал своих студентов. Видел их в кадре, проверял в реальных условиях. Камера — лучший экзамен, она не прощает фальши.
Первая роль — и сразу по нерву. «Молодая гвардия». Моргунов играет Стаховича, предателя. Не эпизод, не фон. Грязная, липкая роль. Та, после которой зрители не различают актёра и персонажа. Сегодня это называют успехом. Тогда — почти приговор.
Письма шли мешками. Не восторги — проклятия. Его ненавидели искренне. Писали так, будто он лично продал кого-то из родственников. Молодой, неокрепший, он оказался к этому не готов. В какой-то момент всерьёз хотел бросить институт. Не из-за учёбы — из-за людей.
Герасимов объяснил просто: если тебя ненавидят, значит, поверили. В кино это дорогого стоит. Но объяснение не лечит. Оно просто оставляет тебя наедине с последствиями.
Проходит время. Ролей мало. Не потому что плох, а потому что неудобен. Он не вписывается в стандарт. Слишком крупный. Слишком резкий. Слишком заметный. Таких не берут «на всякий случай». Таких либо используют, либо обходят стороной.
К тридцати с лишним он выглядит старше своих лет. Диабет. Полнота. Лысина. Тело, которое раньше было преимуществом, становится якорем. И именно в этот момент его замечает Гайдай.
Не из жалости. Из расчёта.
Бывалый — роль, которая как будто писалась под этот излом. Человек, у которого всё уже было и ничего не получилось. Хитрый, наглый, громкий, но вечно битый. Не лидер, а тот, кто делает вид. Маска, за которой много злости и мало надежды.
Троица срабатывает мгновенно. Народ хохочет. Страна запоминает. Моргунов становится знаменитым — наконец-то. Но вместе со славой приходит ловушка: его начинают видеть только таким. Громким. Толстым. Комическим. Без права на другое лицо.
Он соглашается. Сначала. Потому что роли идут. Потому что узнают. Потому что деньги, гастроли, внимание. А потом — начинает путать сцену с жизнью. И здесь характер выходит на первый план.
Моргунов общителен, резок, не умеет держать дистанцию. С начальством — на короткой ноге. Иногда слишком короткой. Помогает другим — искренне. Но и позволяет себе лишнее — с тем же размахом.
На съёмках «Кавказской пленницы» он отпускает шутку в адрес Гайдая. Не злую. Но публичную. Неуважительную. Режиссёр не устраивает скандал. Просто вычеркивает.
Фраза «актёр Моргунов для меня больше не существует» звучит спокойно. И окончательно.
С этого момента его карьера больше не растёт. Она держится. По инерции. На памяти зрителя. На старых образах. Он всё ещё любим, но уже не нужен.
А впереди — самое неудобное. Не сцена. Не роли. Личная жизнь.
ЛЮБОВЬ, В КОТОРОЙ НЕЛЬЗЯ ОПРАВДАТЬСЯ
Личную жизнь Моргунова обычно пересказывают аккуратно. Как будто боятся испачкаться. Две жены, дети, сложный характер — стандартный набор для крупного артиста. Но стоит копнуть глубже, и становится ясно: здесь не про быт. Здесь про власть, уязвимость и ту самую грань, за которой смешное заканчивается.
Первая женщина — балерина Большого театра Варвара Рябцева. Старше на тринадцать лет. В жизни Моргунова она появилась не как роман, а как опора. Вава — так он её называл — была взрослой, собранной, знавшей, как выживают в этой профессии. Она прикрывала, сглаживала, помогала. Десять лет гражданского брака — не случайность и не ошибка. Это был союз, где он мог быть слабым.
Но в этом союзе не было детей. А Моргунов хотел семью — громкую, настоящую, с продолжением. В какой-то момент желание перевесило благодарность. Он ушёл. Без скандала, без громких жестов. И что важно — не вычеркнул её. До конца жизни приходил, носил лекарства, продукты, не исчезал. Это не искупление. Это сложнее. Это попытка не стать окончательно плохим.
Вторая жена — Наталья. Моложе на те же тринадцать лет. Симметрия почти издевательская. С ней появляется то, чего не было раньше: официальная семья, двое сыновей, видимость устойчивости. Дом, гастроли, узнаваемость, привычный ритм. Снаружи — всё как надо.
Но есть ещё одна история. Та, о которой обычно говорят вполголоса. Или не говорят вовсе.
Татьяна Бурмистрова. Монтажёр Свердловской киностудии. Не поклонница, не фанатка, не «девушка актёра». Женщина, которая долго и упорно ему отказывала. Несколько лет. И это Моргунова задело сильнее любых профессиональных неудач. Он не умел проигрывать в личном.
В 1961 году он решает снимать короткометражку по Шолохову. Режиссёрский дебют. И, конечно, Свердловская студия. Конечно, Бурмистрова — монтажёр картины. Совпадение? Вряд ли.
Вечеринка накануне съёмок. Домашняя, без афиш. Вино — деревенское, крепкое. Татьяна не пила. Почти никогда. Но в этот вечер ей настойчиво подливали. Утром она проснулась в одной постели с Моргуновым. Через время стало ясно — беременна.
Эта история не требует украшений. Она и так тяжёлая.
Татьяна не сказала ему сразу. Думала об аборте. Мать настояла оставить ребёнка. В 1964 году родилась Арина. О том, что у него есть дочь, Моргунов узнал не от матери ребёнка, а от её бабушки.
Он был готов жениться. Готов признать. Готов взять ответственность. И здесь всё ломается окончательно. Татьяна отказала. Запретила подходить к девочке. Не из каприза. Из ненависти. Она так и не простила ту ночь.
Моргунов не исчез. Он пытался. Просил. Уговаривал. Потом — смирился. Но связь с дочерью всё же была. Тайная. Почти подпольная. В школе в Свердловске устраивали «секретные встречи». Два часа. Подарки, которые нужно было выдавать за бабушкины. Шутки, тепло, неловкость.
Когда он уходил, плакал. Не демонстративно. По-настоящему.
Это не делает его героем. И не делает монстром. Это оставляет человека в самой неудобной точке — там, где нет простых оценок.
А дальше будет ещё больнее.
КОГДА ЖИЗНЬ НАЧИНАЕТ ДОБИВАТЬ
Тайное всегда заканчивается одинаково — разоблачением. Вопрос только во времени и цене.
Бурмистрова узнала о встречах отца с дочерью случайно. Не через признание, не через разговор. Через слухи, намёки, несостыковки. Реакция была мгновенной и жёсткой. Она приехала в Москву. Нашла Моргунова. И сказала коротко, без истерик:
— Никогда к ней не приближайся.
Без условий. Без компромиссов. Без попытки услышать.
Он пытался объяснить. Убеждать. Просил не калечить всем жизнь. Не сработало. В этот момент стало окончательно ясно: в этой истории он навсегда останется лишним. Не отцом — фактом, который хочется стереть.
Следующая встреча с дочерью произошла уже много лет спустя. Арина училась в Гнесинке, на эстрадно-джазовом отделении. Взрослая, самостоятельная, с характером. Моргунов приглашал её в гости, знакомил с сыновьями. Пытался соединить то, что давно было разорвано. Получалось неловко, обрывками, но получалось.
Потом Арина вышла замуж за пианиста Владимира Карминского. Переезд в США. Новая жизнь. Клубы, сцена, записи. Псевдоним — Арина Джейн Морган. Почти символично: другая страна, другое имя, другая версия себя.
В 1998 году Моргунов решает поехать к дочери. Не как артист, не как звезда. Как отец, который и так опоздал на полжизни. Но и здесь реальность бьёт без предупреждения.
Арины не было дома — концерт. Зато была мать. И её реакция оказалась такой, что в неё до сих пор трудно поверить. Она сказала, что Арина умерла. Просто так. В лоб. Чтобы отрезать окончательно.
Он уехал. Пустой. Униженный. Раздавленный.
Через несколько месяцев погиб младший сын Николай. Двадцать семь лет. Уснул за рулём. Автокатастрофа без пафоса, без символов. Обычная смерть, от которой не спасают ни фамилия, ни прошлые роли.
После этого Моргунов сломался. Не театрально. Тихо. Он перестал держаться. Забросил диету, начал пить, здоровье посыпалось. Диабет, сердце, изношенное тело, которое давно работало на износ.
Он всё равно выходил к зрителям. Потому что иначе не умел. Сцена была последним местом, где его ещё ждали без вопросов. Он смешил. Люди хлопали. А за кулисами дежурила скорая — почти по графику. Его увозили в больницу сразу после выступлений.
Однажды увезли — и не вернули.
Он умер ровно через год после сына.
Про таких любят говорить: «ушёл артист». Но это слишком аккуратно. Моргунов не ушёл — его дожали. Жизнь, характер, ошибки, которые не получилось ни исправить, ни отыграть обратно.
Смешной человек оказался совсем не безопасным. Ни для других. Ни для себя.
