— Не могу понять, как не крутите, ну с какой стати я должна отдавать вам всю свою зарплату? — Лиза смотрела на свекровь поверх остывающей чашки с чаем.
Вопрос повис в воздухе, тяжелый и неудобный, как старый чугунный утюг. На кухне пахло тушеной капустой — запах, который всегда ассоциировался у Лизы с безнадегой и ноябрем, хотя за окном стоял вполне приличный май.
Тамара Ильинична (имя, звучащее как приговор народного суда) поправила вязаную кофту, аккуратно промокнула губы салфеткой и посмотрела на невестку с тем снисходительным терпением, с каким воспитательница в детском саду смотрит на ребенка, который никак не может запомнить, где левый сандалик, а где правый.
— Лизавета, ты опять утрируешь, — мягко, но с металлическими нотками произнесла она. — Не «отдать», а «внести в общий семейный фонд». Это, милочка, разные вещи. Семья — это единый организм. А у организма не может быть так, что печень жирует, а селезенка голодает.
Павел, муж Лизы, сидел рядом и с преувеличенным интересом изучал узор на клеенке. Клеенка была старая, в мелкий цветочек, местами протертая до белесой основы. Паша сейчас очень хотел стать этим цветочком: плоским, незаметным и двухмерным.
— Значит, я — печень? — уточнила Лиза. — А кто у нас селезенка? Паша? Или, может быть, вы?
— Язва ты, Лиза, — вздохнула Тамара Ильинична, отодвигая тарелку с недоеденной капустой. — Я предлагаю схему, которая спасет ваш брак и наше будущее. Централизация бюджета. Я, как человек с жизненным опытом, беру на себя бремя управления финансами. Вы приносите зарплаты, я распределяю. Коммуналка, еда, бытовая химия, накопления. Вам же легче! Голова не болит, в холодильнике всегда порядок, а к отпуску — солидная сумма в кубышке.
Лиза перевела взгляд на мужа.
— Паш, ты что молчишь? Ты согласен сдать свою карту маме?
— Ну… — Павел наконец оторвался от клеенки. В глазах его читалась вековая тоска русского интеллигента, зажатого между молотом быта и наковальней маминого авторитета. — Мама говорит, так экономнее. Мы же вечно тратим непонятно на что. Вон, кофе ты берешь по утрам. А у мамы список, акции, скидки в «Пятерочке». Она умеет.
Лиза почувствовала, как внутри закипает та самая холодная злость, которая помогает сворачивать горы или, на худой конец, организовывать сложные логистические цепочки на работе.
Всё началось три месяца назад, когда Тамара Ильинична «временно» переехала к ним. В её квартире затеяли капитальный ремонт труб, и стояк перекрыли так надежно, что жить там стало решительно невозможно. Лиза, добрая душа, сама предложила: «Поживите у нас, у нас же трешка, места хватит».
Кто ж знал, что «места хватит» — это геометрическое понятие, а не психологическое.
Свекровь заехала с двумя чемоданами и фикусом. Фикус звали Аркадий, и он был единственным существом в доме, к которому у Тамары Ильиничны не было претензий.
Сначала это были мелочи.
— Лиза, зачем ты покупаешь это средство для посуды? Оно же стоит как чугунный мост! Хозяйственное мыло и сода отмывают лучше, и никакой химии.
— Лиза, я перестирала твои блузки. Руками. Машинка только ткань портит и электричество жжет.
Лиза терпела. Она работала старшим логистом в крупной торговой сети, домой приползала в восемь вечера, и сил на дискуссии о преимуществах мыла перед ПАВами у неё не оставалось. Она молча перемывала посуду, потому что от соды на тарелках оставался белесый налет, и прятала свои «неправильные» блузки подальше в шкаф.
Но аппетиты «управляющей компании» в лице свекрови росли.
Неделю назад Тамара Ильинична провела ревизию холодильника.
— Сыр с плесенью? — она держала кусочек дорблю двумя пальцами, как радиоактивный изотоп. — Лиза, это же чистое пижонство. На эти деньги можно купить три килограмма картошки и селедку. А пользы сколько! И Паше сытнее. Мужику мясо нужно, а не плесень.
— Там есть мясо, — устало огрызнулась тогда Лиза. — В морозилке. Стейки.
— Стейки… — передразнила свекровь. — Гуляш надо делать. С подливкой. Из одного твоего стейка можно кастрюлю гуляша на три дня сварганить, если муки добавить и морковки побольше.
И вот теперь — финал. «Централизация бюджета».
— Давайте посчитаем, — Лиза достала телефон и открыла калькулятор. Голос её звучал ровно, как у диктора, объявляющего об отмене электричек. — Моя зарплата — восемьдесят тысяч. Пашина — пятьдесят. Итого сто тридцать. Кредит за машину — пятнадцать. Ипотека — тридцать. Остается восемьдесят пять.
— Вот! — победоносно подняла палец Тамара Ильинична. — Огромные деньжищи! А у вас вечно за неделю до получки в кошельке ветер гуляет. Потому что нет системы!
— Хорошо, — кивнула Лиза. — Допустим. И как вы планируете распределять эти восемьдесят пять?
Свекровь оживилась. Она явно готовилась к этому моменту, может быть, даже репетировала перед зеркалом или перед фикусом Аркадием.
— Смотри. Тридцать — на питание. Это с запасом, если брать продукты на оптовке и готовить первое-второе-третье. Десять — коммуналка и интернет, хотя тариф вам надо сменить, слишком дорогой. Пять — бытовая химия и мыльно-рыльное, но без излишеств вроде этих твоих патчей под глаза, от них толку ноль, лучше огурец приложи.
— А остальные сорок? — уточнила Лиза.
— А остальные — в резервный фонд! — торжественно объявила Тамара Ильинична. — На черный день. Или на что-то крупное. Мне вот зубы надо делать, а Паше куртка зимняя нужна, он в своей ходит, как оборванец, уже третий сезон.
Лиза посмотрела на мужа. Паша втянул голову в плечи. Пашина куртка была отличной, брендовой, купленной на распродаже за очень приличные деньги, и сносу ей не было. Но маме не нравился цвет — «маркий».
— То есть, — медленно проговорила Лиза, — я отдаю вам свои деньги, чтобы вы кормили меня гуляшом с мукой, запрещали покупать патчи и копили себе на зубы?
— Не передергивай! — обиделась свекровь. — Зубы — это здоровье. А здоровье матери — это спокойствие сына. И вообще, я же и о вас забочусь. Вы молодые, глупые, тратитесь на ерунду. Доставка еды, такси… Я вот видела чек из кофейни. Триста рублей за стакан воды с молоком! Это же преступление!
На кухне воцарилась тишина. Было слышно, как в соседней квартире кто-то играет на пианино гаммы — уныло и с ошибками.
— Я не дам карту, — сказала Лиза. — И наличные не дам.
— Почему? — искренне удивилась Тамара Ильинична.
— Потому что я их заработала. Это, знаете ли, такой древний обычай: кто работает, тот и решает, куда тратить.
Свекровь поджала губы. Её лицо приняло выражение скорбной добродетели, которую незаслуженно оскорбили.
— Гордыня, Лизавета. Грех это. Я к вам со всей душой, хочу как лучше, свой опыт предлагаю… А ты деньгами попрекаешь. Ну ничего. Жизнь научит.
На следующий день началась партизанская война.
Когда Лиза вернулась с работы, на плите стояла огромная кастрюля. Внутри плескалось нечто серое, с редкими вкраплениями картофеля и запахом, напоминающим столовую в пионерлагере «Заря» образца 1986 года.
— Суп полевой, — гордо объявила Тамара Ильинична. — На костном бульоне. Себестоимость кастрюли — сто пятьдесят рублей. Учитесь, пока я жива.
Лиза молча открыла холодильник. Пусто. То есть, не совсем пусто — стояли банки с соленьями, привезенные свекровью, и лоток с тем самым «серым» супом.
— А где йогурты? — спросила Лиза. — Я вчера покупала упаковку.
— Я их в оладьи пустила, — отмахнулась свекровь. — Сроки уже подходили, зачем продуктам пропадать? Оладьи на столе, под полотенцем.
Оладьи были резиновые и пахли содой.
Паша ел суп и нахваливал.
— М-м-м, как в детстве, мамуль.
Лиза посмотрела на мужа и поняла: он не притворяется. Ему действительно вкусно. Это был вкус его детства — вкус тотальной экономии и маминого контроля. В этот момент она почувствовала себя чужой на этом празднике желудочной непритязательности.
— Я заказала пиццу, — сказала Лиза, доставая телефон.
— Опять транжирство! — всплеснула руками свекровь. — У нас полный дом еды!
— Это не еда, Тамара Ильинична. Это… биологическая масса для поддержания жизнедеятельности. А я хочу еду.
Через час курьер привез пиццу. Аромат пепперони и расплавленного сыра вступил в смертельную схватку с запахом «полевого супа» и победил нокаутом. Паша поводил носом, сглотнул слюну, но к коробке не притронулся — мамин взгляд пригвоздил его к стулу.
Две недели прошли в режиме холодной войны.
Свекровь демонстративно выключала свет в ванной, пока Лиза принимала душ («Забыла, наверное, а счетчик-то крутит!»). Перекладывала Лизины вещи («Я навела порядок, у тебя бардак»). И каждый вечер заводила разговоры о том, как хорошо живут соседи, Ивановы, у которых «общий котел» и полная гармония.
Паша метался между двух огней, пытаясь угодить всем, но в итоге раздражал обеих.
Развязка наступила в день зарплаты.
Лиза пришла домой пораньше, сжимая в сумке папку с документами. Настроение у неё было боевое. Она застала идиллическую картину: Тамара Ильинична сидела за кухонным столом и что-то писала в тетрадке в клеточку, а Паша, понурив голову, выкладывал перед ней купюры из кошелька.
— Пять, десять, пятнадцать… — считала свекровь, слюнявя палец. — Молодец, сынок. Вот видишь, ничего страшного. Зато теперь у нас будет порядок.
Лиза вошла, громко стукнув сумкой об пол.
— Добрый вечер. Касса взаимопомощи работает?
Тамара Ильинична просияла.
— Лизонька! Пришла? Ну, давай, не тяни. Я уже расписала бюджет на месяц. Вот, смотри: тебе на проезд и обеды выделила пять тысяч. Должно хватить, если ссобойки брать будешь.
Лиза подошла к столу, но вместо денег положила перед свекровью распечатанный лист А4.
— Что это? — не поняла Тамара Ильинична.
— Это счет, — улыбнулась Лиза. Улыбка была такой, что фикус Аркадий в углу, кажется, сбросил пару листьев от страха.
— Какой счет?
— За услуги проживания, — пояснила Лиза, усаживаясь напротив. — Смотрите. Аренда комнаты в нашем районе в трехкомнатной квартире — в среднем пятнадцать тысяч в месяц. Вы живете у нас три месяца. Итого сорок пять. Плюс коммунальные услуги — вода, свет (который вы так бережете, но почему-то стираете каждый день по одному полотенцу), газ. Делим на троих. Плюс клининг — вы же «наводите порядок», перекладывая мои вещи, а мне потом приходится тратить время, чтобы найти свои трусы, простите за подробность. Мое время стоит пятьсот рублей в час.
Свекровь побледнела, потом покраснела.
— Ты… Ты с родной матери деньги требовать будешь?! Паша, ты слышишь?!
Паша сидел, вжавшись в стул, и напоминал памятник неизвестному терпиле.
— Нет, что вы, — спокойно продолжила Лиза. — Я просто предлагаю альтернативу вашему «общему котлу». Если мы играем в рыночные отношения, где один управляет ресурсами других, то давайте будем честными. Вы хотите управлять моими деньгами? Отлично. Но сначала оплатите издержки.
— Я для вас готовлю! — взвизгнула Тамара Ильинична. — Я вам носки штопаю!
— Я не просила штопать носки, они стоят сто рублей пара, проще купить новые, чем тратить зрение, — парировала Лиза. — А насчет готовки… Тамара Ильинична, при всем уважении, ваш «полевой суп» я есть не могу. У меня от него изжога и экзистенциальная тоска.
— Паша! — взревела свекровь. — Уйми свою жену! Она мать оскорбляет!
Павел наконец поднял глаза. Посмотрел на мать, которая сжимала в руке его кровные пятнадцать тысяч (остаток зарплаты). Посмотрел на Лизу, которая была спокойна, как сфинкс, и красива в своей правоте. Вспомнил вкус пиццы, которую он тайком доедал ночью на балконе. Вспомнил запах того супа.
— Мам, — тихо сказал он. — Отдай деньги.
— Что?! — Тамара Ильинична поперхнулась воздухом.
— Отдай деньги, — тверже повторил Паша. — Лиза права. Мы сами разберемся. И… ремонт у тебя вроде закончили неделю назад? Дядя Витя звонил, говорил, воду дали.
В кухне повисла звенящая тишина. Слышно было, как на улице проехала машина, шурша шинами по асфальту.
Тамара Ильинична медленно положила купюры на стол. Встала. В её позе было столько трагизма, что позавидовала бы любая актриса погорелого театра.
— Хорошо. Я поняла. Я здесь лишняя. Меня выгоняют, как собаку, из дома родного сына.
— Мам, никто тебя не выгоняет, — устало сказал Паша. — Просто давай жить каждый на свои. И в своих квартирах. Я такси вызову.
Сборы были недолгими, но громкими. Хлопали дверцы шкафов, летели в чемодан кофты. Фикус Аркадий был торжественно водружен под мышку. Уходя, Тамара Ильинична остановилась в дверях и произнесла пророческим тоном:
— Вы еще приползете ко мне. Когда жрать нечего будет, когда кредиты задушат — приползете за моим супом! Но будет поздно!
Дверь захлопнулась.
Лиза и Паша стояли в коридоре. Тишина была густой и сладкой, как мед.
— Суп выльешь? — спросила Лиза.
— Вместе с кастрюлей, — пообещал Паша.
Он подошел к жене и уткнулся лбом ей в плечо.
— Прости. Я просто… ну, привык. Она давит, а я теряюсь.
— Знаю, — Лиза погладила его по голове. — Ничего. Главное, что очнулся. Но деньги свои ты теперь мне на карту переводить будешь.
— Зачем? — испугался Паша. — В общий фонд?
— Нет. На депозит. Который нельзя снять без двух подписей. А то мало ли, вдруг маме опять на зубы не хватит, а ты добрый.
Вечером они заказали суши. Ели прямо из коробочек, сидя на полу в гостиной. Было вкусно, дорого и совершенно неэкономно.
— Слушай, — сказал Паша, жуя «Филадельфию». — А она правда хотела забрать всю твою зарплату?
— Правда.
— Оптимистка, — хмыкнул муж. — Я у тебя три года выпрашивал разрешение купить спиннинг, и то пришлось презентацию в PowerPoint делать.
Лиза рассмеялась.
— Спиннинг — это инвестиция в твое психическое здоровье. А «общий котел» с Тамарой Ильиничной — это инвестиция в апокалипсис.
Они сидели, обнявшись, и смотрели какой-то глупый сериал. В холодильнике было пусто, на карте оставалось меньше, чем хотелось бы, но в квартире впервые за три месяца пахло не вареной капустой, а спокойствием. И, совсем немного, имбирем и васаби.
А Тамара Ильинична, сидя в своей квартире с новыми трубами, уже набирала номер младшего сына, живущего в Саратове.
— Але, Виталик? Как дела? Слушай, я тут подумала… У тебя же ипотека? Тебе помощь нужна. Я вот думаю, может, мне к вам перебраться? Помогу бюджет наладить, а то вы там молодые, глупые…
Но это уже была совсем другая история…
