Стоит однажды увидеть лицо Майи Забулис — и оно уже не отпускает. В фильме она могла появиться на несколько секунд, промелькнуть среди других актёров, не получить строки в титрах, — а память всё равно цепляла её солнечную улыбку. Казалось, что это не персонаж играет жизнь, а сама жизнь внезапно входит в кадр и делает его светлее, будто распахнули окно.
Имя Майи не встречается в учебниках по истории кино. Её не цитируют на фестивалях, не обсуждают на круглых столах. Но есть странная закономерность: каждый, кто вспоминает картину «Чужая родня», обязательно говорит о Тосе — весёлой, живой, озорной Тосе, которую Забулис вывела на экран так, будто подарила ей часть себя. Роль была не главной, но именно она заставила зрителей всерьёз поверить: перед ними будущая звезда масштаба Мордюковой.
Однако у судьбы был иной замысел. Честный и даже немного жестокий. Через год после громкого успеха Майю пригласили в массовку «Старика Хоттабыча» — без имени в титрах. Такая контрастная пауза, что возникает ощущение: киноиндустрия тех лет умела не только подбрасывать актёра на вершину, но и без предупреждения выключать свет.
Забулис это не сломало. Она вернулась в кадр в 1957-м, уже в роли кассирши зоомагазина в фильме «Улица полна неожиданностей». Роль маленькая, но черты узнаваемы: открытый взгляд, природная лёгкость, внутреннее тепло, которое не сыграешь специально. Год спустя — телефонистка в «Дорогом моём человеке», снова без титров. Будто кто-то надрывно тянул её за край сцены, стараясь удержать, но не выпускал на передний план.
А потом пришёл 1959-й. Съёмки в «Неоплаченном долге» стали последними. Несложно представить, какой долгой могла быть её борьба — ожидание звонков, надежды, размышления о том, не упущено ли что-то в прошлом. Но Майя сделала шаг, на который способны немногие актёры: отказалась ждать по нескольку лет очередной небольшую роль и ушла из кино сама. Не хлопнув дверью — просто тихо, но уверенно.
Иногда путь не заканчивается поворотом — он просто меняет освещение. И в этом новом свете Забулис оказалась удивительно яркой. Она сделала то, что редко удаётся актёру: нашла своё подлинное призвание не там, где мечтали её видеть зрители, а там, где она могла говорить голосом, которому верили безоговорочно.
Майя стала чтецом художественных произведений. Не декламатором для галочки, не любительницей «вечеров поэзии» — профессионалом высокого уровня, мастером слова, артисткой Ленинградского филармонического отдела Ленконцерта. Сцена ей всё-таки досталась — только другая, без софитов, но с живым дыханием залов, где тишина слушает внимательнее любого режиссёра.
Говорили, что у неё был редкий тембр — мягкий, глубокий, словно бархат, скрывающий внутреннюю сталь. Этот голос мог увести зал в Астафьева, в классику, в судьбы людей, которые жили на бумаге, пока Майя не одалживала им собственное дыхание. Она выходила к зрителям почти каждый вечер: высокая осанка, вечернее платье, аккуратная причёска — и ощущение, что это не концертная площадка, а пространство доверия между человеком и словом.
Параллельно Майя преподавала сценическую речь — и делала это с той степенью строгости, которую ученики сначала побаиваются, а спустя годы благодарят. Она понимала цену тексту, дыханию, паузе. И умела научить тому, чему редко учат: уважению к слову как к живому существу.
Кино потеряло её рано, но театр — в широком смысле — нашёл. И не только благодаря профессии. Забулис связала жизнь с Борисом Самошиным, актёром, которого в Ленинграде знали и уважали. И их союз, по тем описаниям, что дошли до наших дней, был удивительно ровным, тёплым и будто созданным в старой доброй традиции: два человека, которые идут рядом не потому, что так нужно, а потому что иначе не бывает.
Их называли красивой парой, почти символической. Их вспоминали как тех, кто ещё со студенческой скамьи держался друг за друга — не на публику, не в силу обстоятельств, а по внутренней природе. Когда в 1960 году родилась дочь Оля, их счастье было безоговорочным, плотным, ощутимым. А спустя годы маленькая девочка, сидевшая в последнем ряду на маминых концертах, и сама стала известной актрисой Ольгой Самошиной.
Удивительным образом в семье Забулис–Самошиных профессия никогда не была походом «по чьим-то стопам». Она не навязывалась, не становилась семейной обязанностью. Скорее, это было естественным продолжением дыхания дома, где слово и сцена жили так же привычно, как чайник на плите или книги на подоконниках. Поэтому решение Ольги Самошиной стать актрисой не выглядело выбором — больше напоминало взросление голоса, который давно звучал в ней изнутри.
Позднее Ольга честно признавалась: самым больным воспоминанием стало исчезновение маминых концертов из её жизни. Не из афиш — именно из жизни. Зал, замирающий под звучание «Последнего поклона», отец — в последнем ряду, сидящий почти в стойке — не от строгости, а от восхищения. Цветы, тихий путь домой и фраза, в которой не было ни капли преувеличения: «У тебя гениальная мать». Такие моменты не передают биографии, но именно они создают человека.
И когда читаешь редкие упоминания о Майе Константиновне, поражает не то, что она не добилась звёздной карьеры в кино. По-настоящему удивляет другое: почему фигура такой глубины почти исчезла из публичной памяти? В сети — два-три кадровых фото из фильмов, пара строк, да и те — без подробностей. Имя без истории, человек без биографии. Как будто где-то произошёл сбой: актриса, прожившая долгую жизнь в искусстве, оказалась вне поля зрения эпохи, которая любила собирать имена в коллекции, как марки.
Впрочем, её собственная жизнь была устроена иначе. Забулис, кажется, не стремилась ни к шуму, ни к вниманию. Она выбрала путь, где голос был важнее лица, слово — сильнее антуража. И всё же возникает досадный вопрос: неужели страна, в которой десятилетиями смотрели фильмы с её участием, не сочла нужным оставить ей хотя бы страницу в энциклопедии?
Когда нет публичной памяти, остаётся семейная — она, как правило, точнее и честнее. Самошиных знали как семью редкой внутренней гармонии. Фото пятидесятых — молодые, красивые, уверенные, будто только что вышли из учебной аудитории. Позже — снимки с маленькой Оленькой, где Борис держит дочь так, будто боится разрушить эту крохотную вселенную. И всё же в этой семейной идиллии есть одна непростая деталь: оба родителя принадлежали искусству, и искусство рано или поздно забирает силы — иногда слишком щедро.
Когда Ольга Самошина уже стала востребованной актрисой, имя её матери редко звучало в интервью. Но в тех редких случаях, когда оно появлялось, фразы были неформальными, тёплыми, без попыток приукрасить прошлое. Вспоминался голос, чёрное платье, шарфик, осанка. Вспоминался отец, гордящийся женой так искренне, как умеют гордиться только люди, прошедшие с кем-то всю жизнь — и сцену, и будни, и тишину.
Есть ещё одна важная деталь: их дочь Ольга вышла замуж за актёра Константина Воробьёва. Вместе они создали ту самую «династию», о которой обычно говорят в документальных фильмах. Работают много, снимаются активно, и возраст в шестьдесят их совершенно не замедляет. Кажется, что в этой семье нет привычки к угасанию — талант там передаётся как нервная энергия, которая только разгорается с годами.
Их дочь, Полина Воробьёва, пошла тем же путём. Театр, кино, десятки работ — и любопытное совпадение: внешне она действительно напоминает Майю Забулис. В её лице есть та же мягкость, та же светлая неожиданность, которая когда-то сделали Тосю из «Чужой родни» не просто героиней, а человеческим характером. Как будто наследование тут происходит не по профессии, а по интонации, по внутреннему свету.
Остаётся сожаление о том, что мы почти не видим фотографий Майи последних лет. Эпоха, которая дотошно фиксировала тысячи актёров, оставила после неё — пустоту. Даже Википедия молчит. Будто бы её тихая, сдержанная, но гордая жизнь была настолько личной, что цифровая эпоха её не поймала. Но ведь именно такие люди и составляют культурную почву страны — те, кто делает искусство не ради эффектных наград, а ради живого дыхания зрительного зала.
Ушёл Борис Самошин — и спустя меньше года не стало Майи. Есть чувство, что они прожили жизнь, в которой друг без друга существовали только формально. Уход её мужа будто прорвал ту тонкую связь, которая держит человека на сцене, в слове, в деле. Да и сама Майя, вероятно, не видела смысла продолжать путь, по которому они столько лет шли вдвоём.
Её жизнь — не история несбывшейся кинозвезды. Это рассказ о человеке, который выбрал не аплодисменты, а честность с самим собой. Она не спорила с судьбой, не пыталась переделать систему. Она просто нашла другую сцену, другой свет и другой способ говорить с людьми.
Так чем объяснить то, что память о Майе Забулис исчезает из публичного поля? И стоит ли оставлять это без внимания? Что вы думаете — нужно ли возвращать такие имена в нашу культурную историю?
