Есть истории, которые рассказывают со смехом. Когда пройдёт время. Когда всё уже позади, когда острая боль успела превратиться в тупое, почти привычное раздражение, когда можно сесть с подругой на кухне, налить чай и начать: «Ты не поверишь, что нам свекровь устроила…»
Я думала, что когда-нибудь тоже смогу так рассказывать эту историю.
Пока не получается. Но попробую.
Меня зовут Вика. Мне тридцать два года, я работаю финансовым аналитиком в консалтинговой компании, и я человек, который привык считать. Не только деньги — хотя и деньги тоже. Я считаю риски, варианты, последствия. Я строю модели. Мне платят именно за это: за умение видеть, как развернётся ситуация через квартал, через год, через три.
Иронично, правда?
Мужа моего зовут Илья. Мы вместе семь лет, женаты пять. Он хороший человек — я говорю это без иронии, потому что хорошие люди встречаются реже, чем принято думать. Илья работает в архитектурном бюро, любит свою работу, умеет варить борщ и не умеет врать. Последнее я всегда считала достоинством. До определённого момента.
Его мать — Людмила Степановна — человек совсем другого склада. И борщ у неё паршивый получается.
Квартирный вопрос встал перед нами, как он встаёт перед всеми молодыми парами, которые снимают жильё. Сначала ты просто живёшь, платишь хозяйке, делаешь вид, что это нормально. Потом начинаешь считать, сколько уже отдано в никуда. Потом видишь, как хозяйка повышает аренду в третий раз за два года, и что-то в голове проясняется.
Мы копили. Я хорошо зарабатываю — лучше, чем большинство моих ровесников, и значительно лучше, чем Илья, хотя мы никогда не делали из этого проблемы. Мы складывали деньги в общую копилку, отказывали себе в отпусках подороже и ресторанах почаще, и через несколько лет на нашем счёте лежала сумма, которую я с гордостью называла «серьёзной».
Серьёзной, но недостаточной для той квартиры, которую я хотела.
Вот тут-то и появилась Людмила Степановна со своим предложением.
Помню этот разговор до мельчайших деталей. Мы сидели у неё на кухне — у неё всегда пахнет корицей и чем-то слегка затхлым одновременно, такое специфическое сочетание. Она разлила чай, поставила вазочку с печеньем, которое Илья обожает с детства, и сказала как бы между делом:
— Я вот что думаю. Мне квартира большая — зачем? Одна живу. А вам с Викой нужна жилплощадь. Купите мне дачку хорошую, недалеко от города, чтобы я на воздухе была. А я вам квартиру оставлю и перееду.
Илья просиял. Я промолчала.
Людмила Степановна умеет преподносить сложные вещи простыми словами. «Дачку». «Оставлю». «Перееду». Всё звучало легко и щедро, как будто она делала нам одолжение, а не предлагала сделку, у которой есть юридические последствия.
По дороге домой Илья говорил без остановки.
— Ты понимаешь, как это здорово? Мама давно хотела на природу, она же сто раз говорила. А мы получаем квартиру в нормальном районе, с ремонтом. Это же намного лучше, чем брать ипотеку!
— Илья, — сказала я, — квартира не будет нашей. Квартира будет твоей мамы.
— Ну, фактически нашей. Она же сказала…
— Юридически — нет. Юридически мы вложим все наши деньги в её дачу, и всё. Мы будем жить у неё. Как сейчас живём у хозяйки, только бесплатно.
Илья обиделся. Он не любит, когда я «всё усложняю». Это его формулировка.
Я не спала ту ночь. Обдумывала варианты.
Сомнений у меня было много, и все они были правильными — я понимаю это сейчас. Но против меня работало несколько вещей.
Первое: я устала. Семь лет на съёмных квартирах — это не просто неудобство. Это постоянное ощущение временности, когда нельзя просто повесить полку, потому что хозяйка против дырок в стенах. Когда живёшь с чужой мебелью, чужими запахами, чужими правилами. Я хотела свой дом. Свой.
Второе: деньги. Квартира Людмилы Степановны была хорошей — в ней она прожила тридцать лет, там был сделан ремонт, там было всё, что нам нужно. Купить такую самостоятельно мы не могли. Совсем.
Третье: Илья. Он уговаривал меня три недели. Каждый вечер. С разных сторон. Не агрессивно — Илья никогда не был агрессивен — но настойчиво, терпеливо, с примерами и аргументами. «Это же мама. Мама нас не подведёт. Мама обещала».
Я сдалась.
Я, человек, которому платят за умение не сдаваться перед красивыми историями, взяла и сдалась.
Дачу мы выбирали несколько месяцев. Я подошла к этому со всей серьёзностью, потому что если уж делать — то делать правильно. Объездили с Людмилой Степановной полтора десятка вариантов. Она была придирчива, что меня почему-то успокаивало: человек, который так тщательно выбирает своё жилище, не бросит его через полгода.
Нашли хороший дом. Небольшой, но добротный — кирпич, нормальная крыша, отопление, скважина. До города меньше часа на электричке, остановка в пяти минутах ходьбы. Участок с деревьями, маленький сад. Людмила Степановна осмотрела всё, вышла на крыльцо, посмотрела на яблони и сказала:
— Беру.
Я никогда не забуду, как она это сказала. С каким удовлетворением. С каким спокойствием.
Мы отдали все деньги.
Абсолютно все, что копили эти годы. Подчистую. Без остатка.
Несколько месяцев были, наверное, лучшими за всё время нашего брака.
Людмила Степановна переехала на дачу в конце весны и сразу влилась в новую жизнь с энергией, которой я от неё не ожидала. Звонила и рассказывала про соседей, про то, как посадила помидоры, про кота, которого подобрала на станции. Присылала фотографии цветущих яблонь.
Мы с Ильёй начали планировать переезд. Смотрели новую мебель. Спорили о цвете кухни — я хотела светлую, он хотел деревянную. Спорили весело, как люди, у которых есть будущее с надёжными стенами и конкретным адресом.
Я позволила себе поверить, что всё получилось.
Первый звоночек раздался в начале августа.
— Вика, — сказала Людмила Степановна голосом, который я бы не сразу смогла описать, — у меня сердце прихватило. Вчера ночью.
Я спросила, вызывала ли она скорую. Сказала, что нет, само прошло. Попила валерьянки.
— Наверное, воздух тут для меня тяжёлый. Или влажность. Я как-то не подумала раньше…
Через неделю она позвонила снова. Давление. Потом — суставы. Потом — «что-то с головой, кружится». Каждые несколько дней — новая жалоба, и все они плавно складывались в один нарратив: за городом плохо, за городом она умирает, за городом она не может.
Илья ездил к ней. Возвращался встревоженный.
— Ей правда плохо, — говорил он. — Она сдала как-то. Может, врача вызвать?
— Давай вызовем, — соглашалась я.
Врач, которого вызвали, ничего серьёзного не нашёл. «Для вашего возраста всё в норме, давление чуть повышено, надо меньше нервничать».
Но Людмила Степановна продолжала болеть.
В сентябре она сказала это прямо.
Мы приехали к ней вдвоём — Илья настоял. Сидели на кухне, только теперь загородной, с видом на яблони, которые уже начали желтеть. Кот — рыжий, наглый — ходил по столу.
— Я не могу здесь жить, — сказала Людмила Степановна. — Здоровье не позволяет. Мне нужно в город, к врачам, к людям. Передумала я! Понятно? Не могу я здесь.
Тишина была такой, что я слышала, как тикают часы на стене.
— Мама, — сказал Илья. — Подожди.
— Что ждать? Я свои годы знаю. Мне в городе надо быть. Я домой хочу.
Я смотрела на неё и пыталась понять, что именно я вижу. Больного человека? Испуганную старушку? Или что-то другое?
— Людмила Степановна, — сказала я очень спокойно. — Вы понимаете, что это означает для нас?
— Ну, придётся вам ещё потерпеть на съёмной…
— Мы отдали вам все наши деньги. Все. До копейки. Мы планировали жить в вашей квартире. Мы отказались от других вариантов. И теперь вы говорите «передумала».
— Вика, не надо так, — начал Илья.
— Как — так? — я обернулась к нему. — Как именно? Скажи мне.
Он замолчал.
Людмила Степановна смотрела в стол. Кот сел рядом с ней, как будто был на её стороне.
Вот тут я почувствовала что-то, что редко со мной бывает: холодная, абсолютно трезвая ярость. Не горячая, не слезливая, а именно холодная. Та, которая позволяет говорить чётко.
— Объясните мне, — сказала я. — Не про «сердце», не про «давление». Объясните, что происходит на самом деле.
Она долго молчала.
Кот спрыгнул со стола. Яблоки за окном покачивались на ветру. Илья смотрел на мать с выражением, которое я у него редко видела — растерянным и одновременно настороженным.
— Я думала о Илюше, — сказала наконец Людмила Степановна. Тихо. Почти виновато.
— О чём именно? — спросила я.
— Ну… Вы молодые. Всякое бывает. Я не говорю, что что-то случится, упаси бог, но… Если что — пусть и квартира, и дача в семье остаются. Чтобы Илюша не остался ни с чем. Я мать, я о сыне думала.
Пауза.
Небольшая, в несколько секунд. Но в этой паузе уместилось очень много всего.
— Вы думали о разводе, — сказала я. — Вы планировали ситуацию, в которой мы разводимся, и хотели, чтобы в этом случае у Ильи было и жильё, и дача. За мой счёт.
Людмила Степановна не ответила. Что само по себе было ответом.
— Мама, — произнёс Илья. Его голос был странный. Не злой, не громкий — просто странный. — Мама, ты… ты серьёзно?
— Я о тебе думала!
— Ты думала о том, что моя жена меня бросит и надо подстраховаться? Ты взяла наши деньги и вложила их в схему на случай нашего развода? Это называется «думала о сыне»?
Людмила Степановна начала что-то говорить — про материнское сердце, про то, как она всего лишь хотела обезопасить Илью, про то, что Вика хорошая, она ничего против Вики не имеет, просто жизнь непредсказуемая…
Я не слушала.
Я смотрела в окно на яблони и думала о том, что несколько месяцев назад стояла на этом самом крыльце, смотрела на них же и чувствовала что-то похожее на надежду. И что надежда эта была выстроена на фундаменте, который уже тогда был гнилым — я просто не захотела это видеть.
Специалист по рискам. Финансовый аналитик.
Господи.
Илья повёз мать домой — в город, к врачам, к людям, как она и хотела. В дороге она плакала. Он молчал.
Мне он позвонил вечером.
— Я попросил её продать дачу и вернуть деньги.
— И?
— Она сказала, что подумает.
— Илья.
— Я знаю. Я объяснил ей, что это не просьба. Что мы сделали это вместе, и деньги должны вернуться.
Я слушала его голос и пыталась понять, что именно чувствую. Злость на него? Отчасти. Он уговорил меня. Он сказал, что мать надёжный человек. Он сказал «мама нас не подведёт».
Но я также знала, что он в это верил. Он не врал мне — он врал себе. Это не делало ситуацию лучше, но делало её немного другой.
— Как ты? — спросил он.
— Не знаю. Устала.
— Я тоже.
Мы помолчали.
— Вик, — сказал он. — Я понимаю, что это я тебя уговорил.
— Да, уговорил.
— И я… Мне очень жаль.
Я подумала и ответила:
— Я знаю.
Что было дальше — долго и некрасиво.
Людмила Степановна не хотела продавать дачу. Сначала «думала», потом говорила, что сейчас плохой сезон для продажи, потом — что нашла покупателя, но он ненадёжный, потом — что она, может, всё же останется там жить, просто надо найти хорошего врача поблизости.
Илья разговаривал с ней жёстче, чем я от него ожидала. Несколько раз — при мне, несколько — без меня. Он не кричал, это не в его природе, но он был твёрдым, и это было новое для их отношений. Я видела, как это ему даётся. Как он каждый раз возвращается с этих разговоров чуть постаревшим.
Однажды он сказал мне:
— Она говорит, что я выбрал тебя против неё.
— А ты что ответил?
— Что я выбрал честность.
Я не знала, что с этим делать. Злиться на свекровь — да, это было понятно. Злиться на Илью — тоже понятно и не совсем справедливо. Но тут было что-то другое. Муж, который защищал меня от собственной матери, и при этом любил её, и мучился, и всё равно держался.
Я не знаю, что именно изменилось во мне в тот момент. Но что-то изменилось.
Дачу в итоге продали.
Не быстро — на это ушло несколько месяцев нервотрёпки, три или четыре ссоры, одна настоящая гроза во время которой Илья сказал матери вещи, которые до этого никогда не говорил. Людмила Степановна плакала, говорила, что её не любят, что она всю жизнь отдала детям и вот благодарность, — всё по стандартному сценарию.
Но продала.
Деньги вернулись к нам. Почти все — там была небольшая потеря на разнице в цене, рынок за это время немного просел, и это была отдельная боль. Но основная часть вернулась.
И мы снова стояли на старте.
Знаете, что самое странное в этой истории?
Я не чувствую того, что, наверное, должна чувствовать. Нет ощущения полного провала. Нет ощущения, что жизнь кончена или что мы проиграли.
Есть злость — она, наверное, не пройдёт никогда полностью. Когда я думаю о тех месяцах, о деньгах, которые были вложены в чужую дачу, о том, как мы выбирали мебель для квартиры, в которую так и не переехали, — злость поднимается горячей волной.
Есть усталость. Хроническая, которая поселилась где-то в рёбрах.
Но есть ещё кое-что.
Я смотрю на Илью и вижу человека, которого раньше не знала — или знала плохо. Человека, который умеет стоять на своём. Который не растворился между матерью и женой, не выбрал лёгкий путь замалчивания, не сказал мне «ну потерпи, она же пожилой человек». Который пошёл к матери и сказал ей неудобные вещи, потому что они были правдой.
Это дорогого стоит. Больше, чем квартира.
Я говорю себе это и почти верю в это.
С Людмилой Степановной мы видимся редко. Она вернулась в свою квартиру, к своим врачам, к своим соседям — и, конечно, здоровье её резко улучшилось. Сердце перестало «прихватывать», давление нормализовалось. Загородный воздух оказался не при чём.
Когда мы встречаемся, она ведёт себя так, как будто ничего не было. Это её стратегия — она, видимо, и сама в неё верит. Угощает печеньем, спрашивает про работу, иногда даёт советы по хозяйству, которые никто не просил.
Мы снова копим.
Медленнее, чем хотелось бы. Рынок вырос, аппетиты пришлось скорректировать. Снова смотрим квартиры, снова считаем, снова откладываем отпуск.
Только теперь я точно знаю одно: никакой «схемы» и никаких устных договорённостей. Никаких «мама сказала», никаких «фактически наших». Либо бумаги, либо ничего.
Это я тоже записала в модель.
Иногда Илья спрашивает — как будто всё ещё не может это переварить до конца:
— Как ты думаешь, она понимает, что сделала?
Я думаю несколько секунд. Честно думаю, не заготовленным ответом.
— Думаю, она понимает, что что-то пошло не так. Но не так, как мы понимаем. Для неё это история о том, как она хотела защитить сына, а сын её не оценил. Она искренне считает, что жертвовала собой.
— Это… страшновато.
— Да. Люди со своими версиями событий — это страшновато.
Он молчит. Потом:
— Я рад, что ты не ушла.
— Я тоже, — говорю я. — Почти.
Он смеётся. Я тоже.
Нехотя, вопреки всему — смеюсь.
Эту историю я рассказала подруге недавно. Мы сидели на кухне, пили чай. Она слушала внимательно, потом долго молчала.
— И что теперь? — спросила она.
— Теперь снова копим.
— А со свекровью как?
Я подумала.
— Ровно. Знаешь, есть такое выражение — «получила урок». Я его получила. Дорогой ценой, но получила.
— Какой урок?
— Что любовь к человеку и доверие к нему — разные вещи. Что можно любить — и всё равно проверять. Что «мама обещала» — не аргумент в финансовом вопросе. И что иногда, когда тебе говорят «передумала я», за этим стоит не слабость и не болезнь, а совсем другое.
Подруга покивала.
— И всё-таки, — сказала она. — Со смехом рассказываешь.
Я удивилась.
Посмотрела на себя как будто со стороны.
И правда — смеюсь.
Может, всё-таки отпускает.
