Пересмотрела «Мужиков» и поняла: все несчастья в фильме запустил один-единственный порок

Каждый раз во время титров я ловила себя на одном и том же чувстве: с этой картиной 1981 года что-то не так. Мне понадобилось больше двадцати просмотров, чтобы разобраться.

Первый раз я увидела «Мужиков» в детстве. Жалела корову и собаку, а длинные разговоры взрослых казались чем-то невыносимо серьезным, чужим. Хотелось промотать вперед, до понятных мест.

Потом фильм догонял меня сам. Я натыкалась на него по телевизору, начинала смотреть с любой минуты и каждый раз залипала до финала. Ком в горле стоял всегда, только его природа менялась. В двадцать лет хотелось плакать от жалости к детям. В тридцать стало не по себе от диалога Павла с отцом. А после сорока я начала замечать вещи, которые раньше проскакивали мимо.

Это не трогательная мелодрама и не история про хорошего мужика, который пожалел сирот. Там вообще нет «хороших» в привычном смысле. Во время очередных титров я наконец поняла, что не давало покоя все эти годы. Все беды героев запустило одно и то же.

Чтобы это объяснить, придется вспомнить, с чего все началось.

О чем фильм «Мужики!» и почему пересказ сюжета ничего не объясняет

Павел Зубов жил в деревне, любил девушку Настю, ушел в армию. Оттуда все и покатилось. Мать, Полина Захаровна, прислала письмо: Настя закрутила с другим, скоро родится ребенок.

Сердце заледенело. Павел не вернулся домой. После демобилизации уехал в Никель, на Север, и решил начать жизнь заново. Двенадцать лет не появлялся в родной деревне, не писал, не отвечал на письма друга Сергея, который пытался рассказать правду. Обида оказалась надежнее любой стены.

А потом пришла телеграмма: отцу плохо, приезжай срочно. Павел приехал и обнаружил, что Матвей Егорович схитрил – просто не знал другого способа вытащить сына из его северной норы. Настоящая правда оказалась хуже любой болезни. «Письмо распроклятое» мать написала сгоряча. Настя родила от Павла дочь. Потом вышла за спивающегося художника, родила сына Павлика. Забрала из роддома брошенного цыганенка Степку. Пыталась выстроить жизнь из того, что осталось. А потом умерла.

Трое детей, старшей – Полине – четырнадцать. Дед болен, забрать внуков не может. Впереди детский дом.

Павел стоит перед отцом и произносит фразу, которую я не могу забыть с тех пор, как впервые расслышала ее по-настоящему: «Я в этой ситуации либо гад, либо дурак. Гад, если от родного дитя по тундрам бегал. А дурак – если чужую девчонку за свою приму. Только я, батя, в дураках-то ходить не привык».

В этих словах спрятан ключ ко всему фильму. Посмотрите: в обоих вариантах – «гад» или «дурак» – Зубова тревожит одно и то же. Не судьба детей. Не память о Насте. А то, кем он окажется в собственных глазах.

Тот же двигатель запустил всю катастрофу задолго до его приезда.

Гордыня как двигатель катастрофы

Посмотрев картину больше двадцати раз, я увидела то, что пряталось на поверхности. Все несчастья героев растут из одного корня. Гордыня. Не злоба, не глупость, не жестокость, а гордыня, которая в каждом из них приняла свою форму.

Полина Захаровна написала то письмо не из ненависти к Насте. Она боялась замарать честь сына. В ее мире невестка с чужим ребенком – позор на всю деревню. И ради сына, как ей казалось, она пошла на ложь. Одно письмо. Несколько строк. Двенадцать лет последствий.

Павел получил эти строки и не усомнился. Не приехал, не спросил в глаза. Обида оказалась удобнее правды: если Настя предала, значит, можно уйти, хлопнув дверью, и чувствовать себя пострадавшим. «Я мужик-то битый. Бабьи сказочки для меня – тьфу», – говорит он отцу таким тоном, будто это не слабость, а принцип.

А Настя? Она ждала ребенка от Павла и не сообщила ему. Гордость не позволила. Зачем что-то доказывать человеку, который поверил матери, а не ей? Ей было обидно, и эта обида стоила дочери двенадцати лет без отца.

Три решения, принятых порознь, в разное время, по разным причинам. Топливо одно. Каждый защищал свое представление о себе. И колесо закрутилось. «Душу заморозил на своем севере!» – бросает Матвей Егорович сыну. Старик единственный, кто видит всю картину, но и он молчал годами, пока не пришлось врать про болезнь, чтобы вернуть Павла домой.

Кого здесь винить? Виноваты все. И фильм ни от кого это не прячет.

В фильме нет положительных героев – и это не недостаток

Искра Бабич сделала то, на что редко решаются в советском кино. Она не расставила героев по полочкам. Нет злодея, которого хочется ненавидеть. Нет праведника, за которого болеешь без оговорок. Есть люди, каждый из которых в чем-то прав и в чем-то непоправимо виноват.

Павел двенадцать лет прятался от собственной жизни на краю земли. Промерзший Никель стал убежищем, где можно заморозить все, что болит. Помните, как он входит в родительский дом? Широко, щедро, с сумкой подарков и улыбкой на все лицо. Так возвращаются победители, а не беглецы. Но через сутки выясняется, что за фасадом весельчака – человек, который двенадцать лет бежал от одного письма.

Настя не стала унижаться, объяснять, доказывать. Ушла от пьющего мужа, вернулась в деревню, забрала чужого ребенка из роддома. Выстраивала жизнь из обломков молча и упрямо. Можно восхищаться ее характером. Но ее молчание стоило Полине детства без отца, а Павлу – шанса узнать правду вовремя.

Мать любила сына так, как умела. Написала письмо и потом жила с этим двенадцать лет. Угрызения совести не отменяют сделанного, но превращают ее из виновницы в заложницу собственного поступка.

И на фоне этих взрослых, запутавшихся в своей гордости людей стоит четырнадцатилетняя Полина. Девочка, которая давно перестала ждать, что кто-то решит за нее. Она говорит спокойно, ровно, как о деле решенном: «Если не вместе, то никуда мы отсюда не поедем. Такое наше последнее слово». И отдельно Павлу, глядя ему в лицо: «Вы не обижайтесь, Павел Матвеевич. Мне без них нельзя… никак».

Она единственная называет вещи своими именами. Говорит прямо, без расчета. И эта уверенная прямота четырнадцатилетней девочки делает то, чего не смогли ни письма друга, ни хитрость отца, ни годы совести. С нее начинается перелом.

Решение Зубова: не героизм, а единственный выход

Таяние начинается не с подвига. Оно начинается с момента, когда Зубов впервые за весь фильм перестает защищаться.

Сцена с инспектором РОНО – сильнейшая по накалу, и ее сила в контрасте. Вспомните, каким Павел приехал в деревню. Широкий шаг, раскатистый голос, подарки, шутки. Человек, который привык держать дистанцию обаянием. А здесь он сидит перед незнакомой женщиной, опустив голову, и смотрит себе в колени. Ни напора, ни бравады. Просто просит: «Поверь, сестра, серьезно это. Помоги!»

Это «сестра» и переход на «ты» сносят дистанцию мгновенно. Не до пиететов и реверансов, когда на кону судьба троих детей. Инспектор снимает маску принципиального соцработника и соглашается помочь. За искренность Зубов тут же получает поддержку чужого человека.

Павел забирает всех троих. Полина не оставила ему другого варианта. «Не вместе – никуда». Значит, вместе. Значит, Степка, который не разговаривает. Значит, Пашка, чей родной отец – спившийся художник. Значит, собака Рекс, которого Павел не бросил «где-нибудь на станции» и потом сам удивился в Никеле: «Ну, зверь! Не зря я тебя вез все-таки, а?»

Это решение не выглядит героическим. Оно выглядит как единственное, что остается человеку, когда он наконец перестает цепляться за свою правоту. Оттаивание идет тем быстрее, чем ближе теплые сердца. Друг Сергей отдает мотоцикл и достает билеты на поезд. Отец напутствует без упреков. Угрюмая проводница, которая не пускает ораву в вагон из-за собаки, замирает, когда Рекс подползает и кладет голову ей на ноги. Даже она не может устоять перед этой тихой просьбой.

А потом Степка произносит свое первое слово. «Муужиикиии!» Полина верила, что он заговорит, и ее вера оказалась сильнее медицинских заключений. Этот крик в финале – не развязка немоты. Это награда всем, кто дотерпел до этой точки. Персонажам и зрителям.

Как снимали: собака, которая не хотела бежать, и слезы по команде «вспомни отца»

Снимали в селе Татарка под Ставрополем. Бабич выбирала актеров так же, как натуру – по первому взгляду, без долгих проб.

Фотографию Ирины Ивановой она нашла в архиве кастинга «Приключений Электроника». Тот отбор девочка не прошла, но Бабич хватило одного снимка: незадолго до съемок Ирина потеряла отца, и пережитое горе оставило в ее лице недетскую серьезность, которая и нужна была Полине. Других актрис режиссер смотреть не стала.

На роль немого Степки утвердили четырехлетнего Мишу Бузылева-Крэцо из цыганской актерской семьи. В кадре он молчал, а между дублями болтал без остановки и то и дело забывал, что его герой нем. Испорченных дублей набралось столько, что за мальчишкой закрепили отдельного человека, который ходил за ним по пятам.

Самый жесткий прием Бабич приберегла для сцены прощания с коровой. По сюжету Полина расстается с буренкой перед отъездом на Север. Расставание должно вызвать слезы. Ирина Иванова выросла в Москве, для нее корова оставалась просто крупным животным, и никакие объяснения не помогали.

Тогда Бабич шепнула оператору включить камеру. Подошла к девочке. Сказала два слова: «Вспомни отца». Слезы хлынули мгновенно. На пленке осталась не актерская работа, а горе ребенка, у которого отняли самого близкого человека.

*

С собакой намучились по-другому. По сценарию Рекс бежит за такси, которое навсегда увозит детей из деревни. На площадке пес спокойно провожал взглядом уезжающую «Волгу» и шел по своим делам. Ему показывали из машины колбасу, мясо – он и ухом не вел.

Бились с ним до тех пор, пока кто-то не догадался позвать хозяйку. Женщина села на заднее сиденье, выглянула в окно, помахала. Машина тронулась. Рекс рванул следом. Не сумев догнать, кинулся наперерез и выскочил перед самым капотом. Плакали все – и в кадре, и за камерой.

Почему ком в горле не проходит

После премьеры в 1982-м фильм занял вторую строчку проката, уступив только «Спортлото-82». Получил призы в Западном Берлине и Ванкувере. Журнал «Советский экран» назвал его лучшим по зрительскому опросу. В Кремле устраивали специальные показы, и, по воспоминаниям очевидцев, Брежнев плакал. Распорядился выписать Михайлову премию в пять тысяч рублей, а маленькому Бузылеву – пятьсот.

Но есть деталь, которая говорит о фильме больше любых наград. На «Мосфильм» стали приходить письма. Писали жены и дети, с которыми после просмотра возобновили связь когда-то бросившие их мужья и отцы. Некоторым удалось восстановить семьи.

Кино сработало не как развлечение и не как искусство. Оно сработало как зеркало, в которое мужчины посмотрели и увидели себя – со своими побегами, обидами, молчанием.

Я думаю, в этом и разгадка. «Мужики!» цепляют не жалостью к сиротам и не восхищением Зубовым. Они цепляют узнаванием. Каждый из нас хоть раз промолчал, когда нужно было сказать. Обиделся вместо того, чтобы разобраться. Сбежал – не обязательно на Север, можно и в работу, в гордость, в принципы. Выстроил стену и назвал это характером.

Трое детей в финале – не награда Павлу. Он ничего героического не совершил. Просто перестал бежать. Забрал тех, кого не мог не забрать, потому что четырнадцатилетняя девочка объяснила ему то, до чего он сам не додумался за все эти годы: есть вещи, которые не делятся. Семья или есть целиком, или ее нет.

И когда Степка кричит свое «Муужиикиии!», этот крик летит не только Павлу. Он летит каждому, кто заморозил душу на своем собственном севере. И у кого еще есть время оттаять.