Галина Петровна как раз переворачивала третью партию котлет, когда телефон на кухонном столе завибрировал, подпрыгивая на клеенчатой скатерти. На экране высветилось: «Павлик».
Сердце у Галины екнуло нехорошо, тревожно. Павлик, ее тридцатилетний сын, в рабочее время звонил редко. Обычно они переписывались в мессенджере картинками с котами или краткими сводками: «Живы», «Поели», «Квитанцию оплатил». Звонок в три часа дня означал одно из двух: либо кого-то уволили, либо кто-то умер.
— Да, сынок? — Галина вытерла жирные руки о передник, прижимая трубку плечом к уху.
— Мам, ты дома? — голос Павла дрожал. — Там бабушка… Она у нас под дверью. Ира звонит, плачет, говорит, что она сейчас дверь вынесет. Или соседи полицию вызовут.
Галина Петровна тяжело вздохнула, глядя на шкварчащие котлеты. «Домашние», из смешанного фарша — свинина с говядиной, по нынешним ценам почти деликатес. Выключать плиту не хотелось, но гражданский долг и материнский инстинкт звали на баррикады.
— Что она там делает? У Иры же выходной сегодня, пусть откроет, чаем напоит, — хотя сама Галина в этот план верила слабо. Чаепитие с Валентиной Сергеевной, ее свекровью, обычно напоминало встречу сапера с миной: одно неверное движение — и от тебя останутся только тапочки.
— Мам, мы замки сменили. Вчера. А бабушка пришла со своим ключом. Ира боится открывать, она там такое орет… Мам, съезди, а? Я с совещания никак.
Галина Петровна выключила газ. Котлеты сиротливо замерли в масле.
— Еду, — коротко бросила она. — Но с тебя бензин и валерьянка.
До дома сына было ехать минут пятнадцать. Галина вела свой старенький «Рено», лавируя между ямами, которые весной расцвели на асфальте пышным цветом, как подснежники, и прокручивала в голове хронику боевых действий.
Квартира эта — «двушка» в спальном районе — была куплена кровью и потом. В прямом смысле. Галина с мужем Виктором десять лет не видели моря, носили одни пуховики по пять сезонов и питались по акции «три по цене двух». Ипотеку закрыли досрочно, переписали жилье на Павла, когда тот женился на Ирочке. Девочка она была тихая, звезд с неба не хватала, но мужа кормила исправно, в доме держала чистоту и, главное, не лезла к Галине с советами, как правильно солить капусту. Золотая невестка.
А вот Валентина Сергеевна, мать Виктора, в покупке квартиры участвовала своеобразно. Когда встал вопрос о первом взносе, она торжественно вручила молодым набор мельхиоровых ложек 1974 года выпуска и заявила, что ее моральная поддержка стоит дороже денег.
«Моральная поддержка» заключалась в том, что Валентина Сергеевна выпросила у мягкотелого Виктора дубликат ключей. «Мало ли что, — говорила она, поджимая губы, накрашенные морковной помадой. — Утюг забудут выключить или трубы прорвет. Я проконтролирую».
И она контролировала.
Приезжала, когда молодых не было дома. Перекладывала белье в шкафах («Ира совсем не умеет складывать полотенца, это же фэн-шуй наоборот!»). Проверяла холодильник, выкидывая «подозрительную» колбасу. Однажды Ира вернулась с работы и обнаружила, что все ее нижнее белье рассортировано по цветам, а на кухонном столе лежит записка: «Трусы надо кипятить, а не в машинке крутить. Микробы не дремлют».
Вчерашняя смена замков была актом отчаяния. Ира позвонила Галине в слезах:
— Галина Петровна, я так больше не могу. Я пришла из душа, а Валентина Сергеевна сидит в кресле в моей спальне и смотрит телевизор. Говорит: «Я мимо проходила, дай, думаю, отдохну». Я чуть полотенце не уронила!
Галина тогда сказала твердо: «Меняйте личинку. Я с Витей разберусь». Витя, конечно, поворчал для вида, что «мама хочет как лучше», но спорить с женой не стал — себе дороже.
И вот теперь — кульминация.
Подъезжая к подъезду новостройки, Галина еще с улицы услышала знакомые интонации. Валентина Сергеевна обладала голосом, который в оперном театре позволил бы ей петь партию иерихонской трубы без микрофона.
Галина поднялась на лифте на седьмой этаж. Двери лифта разъехались, и перед ней предстала картина маслом: «Боярыня Морозова требует справедливости».
Валентина Сергеевна, в своем парадном берете с люрексом и пальто с воротником из неизвестного науке зверя, стояла перед новой стальной дверью цвета «венге». Рядом валялись сумки, из одной торчал пучок укропа.
— Открывай, паразитка! — голосила свекровь, стуча кулаком по металлу. — Я знаю, что ты там! Затаилась, мышь серая! Я милицию вызову! Я имею право!
Из соседней квартиры 74 выглядывала любопытная старушка — местный информатор баба Шура. Увидев Галину, она перекрестилась и спряталась обратно, но дверь не закрыла — оставила щелочку для прослушки.
— Валентина Сергеевна, добрый день, — громко и подчеркнуто спокойно сказала Галина, выходя из лифта.
Свекровь резко обернулась. Лицо ее было покрыто красными пятнами, берет съехал набок.
— А, Галя! Явилась! — Валентина Сергеевна тут же сменила вектор атаки. — Ты посмотри, что творится! Эта… эта девка сменила замки! Я вставляю ключ, а он не лезет! Это как называется? Это рейдерский захват!
— Это называется частная собственность, Валентина Сергеевна, — Галина подошла ближе, стараясь не наступить на укроп. — Ира дома одна, отдыхает. Зачем вы приехали без звонка?
— Как это — без звонка? — возмутилась свекровь, всплеснув руками. — Я к внуку ехала! Пирожков напекла! С ливером! А они… Они меня, мать отца хозяина квартиры, на порог не пускают?
— Павлик на работе, — терпеливо напомнила Галина. — А пирожки можно было и вечером передать.
— Причем тут Павлик! — взвизгнула Валентина Сергеевна. — Это моя квартира! Я жизнь положила, чтобы Витю вырастить! Если бы не я, где бы вы были? В общежитии бы гнили!
Галина Петровна почувствовала, как внутри закипает та самая, холодная ярость, с которой она обычно торговалась на рынке за мясо.
— Валентина Сергеевна, давайте не будем устраивать концерт, — голос Галины стал тише, но жестче. — Квартиру купили мы с Витей. Ипотеку платили мы. Ремонт делал Паша. Вы тут при чем?
— Я? — Свекровь задохнулась от возмущения. Она полезла в сумку, гремя какими-то банками. — Я… Я молилась за вас! Я Вите в восемьдесят пятом году дала сто рублей на пальто! Он в этом пальто с тобой познакомился! Значит, и квартира эта — моя заслуга!
Логика была железобетонная. Спорить с ней было так же бесполезно, как объяснять коту, почему нельзя драть диван за пятьдесят тысяч.
— Валентина Сергеевна, — Галина подошла вплотную. — Отдайте ключи.
— Что? — свекровь прижала ридикюль к груди.
— Ключ. Старый. Он все равно больше не подходит.
— Не отдам! — взвизгнула Валентина Сергеевна. — Это мой комплект! Мне Витя дал! Это символ моего присутствия в семье!
Дверь квартиры тихонько щелкнула. На пороге появилась Ира — бледная, с заплаканными глазами, в растянутой домашней футболке.
— Валентина Сергеевна… — тихо начала она. — Пожалуйста, не кричите. У меня голова раскалывается.
— О, выползла! — свекровь тут же забыла про Галину. — Голова у нее! А у меня сердце! Ты почему замки сменила, иуда? Ты что там прячешь? Любовников? Дурь? Или ты просто хочешь отлучить мать от семьи?
— Я хочу, чтобы в моих трусах никто не рылся, — неожиданно громко и четко сказала Ира.
В подъезде повисла тишина. Даже баба Шура за дверью, кажется, перестала дышать.
— Что?.. — Валентина Сергеевна опешила. — Я не рылась… Я порядок наводила! У тебя же бардак! Пыль на карнизах!
— Это моя пыль! — выкрикнула Ира, и у нее затрясся подбородок. — Моя пыль, моя грязь и моя квартира! Мы за нее платим коммуналку, мы тут живем! А вы приходите, когда хотите, переставляете мои крема, выкидываете мою еду! В прошлый раз вы вылили борщ, потому что он «стоял три дня». А мы его любим настоявшимся!
— Борщ был кислый! — парировала свекровь, но уже не так уверенно. — Я спасла вас от отравления!
— Вы нас от жизни спасаете, — вмешалась Галина. Она встала между невесткой и свекровью, закрывая Иру спиной. — Всё, концерт окончен. Валентина Сергеевна, вы сейчас едете домой. Я вызову такси.
— Никуда я не поеду! — свекровь картинно схватилась за сердце. — Ой… Ой, плохо мне… Воды… Умираю на пороге неблагодарных детей…
Она начала оседать, целясь бедром на мешок с цементом, оставшийся от соседского ремонта.
Галина Петровна эту сцену видела раз двести. Сценарий «Умирающий лебедь» включался каждый раз, когда аргументы заканчивались, а желание победить оставалось.
— Ира, — спокойно скомандовала Галина. — Неси тонометр и корвалол. А я вызываю скорую. Скажу, что подозрение на инфаркт. В реанимацию заберут, там телефоны отбирают, посещения запрещены. Неделю полежит, отдохнет.
При слове «реанимация» и «телефоны отбирают» Валентина Сергеевна чудесным образом зависла в полуприседе.
— Не надо скорую, — прохрипела она, быстро выпрямляясь. — Убийцы. Врачи-убийцы, только залечат. Я лучше домой… К себе… Где меня никто не гонит.
Она подхватила свои сумки. Ливерные пирожки в пакете жалобно звякнули.
— Ключ, — напомнила Галина, протягивая руку.
Валентина Сергеевна смерила её взглядом, полным вселенской скорби и ненависти к роду людскому. Потом с ожесточением порылась в сумке, выудила бесполезную теперь связку и швырнула ее на пол.
— Подавитесь! Ноги моей здесь больше не будет! Запомните этот день! Вы мать выгнали!
Она развернулась и пошла к лифту, гордо неся свою обиду, как знамя. Лифт звякнул, двери открылись. Валентина Сергеевна вошла, нажала кнопку и, пока створки закрывались, крикнула напоследок:
— И шторы у вас — дрянь! Цвета детской неожиданности!
Лифт уехал.
Галина Петровна наклонилась, подняла ключи. Тяжелые, латунные. Сколько нервов в этом куске металла.
Ира стояла, прислонившись к косяку, и размазывала тушь по щекам.
— Галина Петровна… Спасибо вам. Я думала, я с ума сойду.
— Ну, с ума сходить не надо, нынче психиатры дорогие, — усмехнулась Галина. — Иди умойся. И чайник ставь. Пирожков с ливером не обещаю, но у меня в машине где-то были печенья «Юбилейное».
Они сидели на кухне. Той самой, где шторы были «цвета детской неожиданности» (на самом деле — благородная охра). Ира пила чай большими глотками, держа чашку обеими руками, как ребенок.
— Она правда больше не придет? — спросила невестка.
— Придет, конечно, — Галина макнула печенье в чай. — Через месяц. Когда обида перебродит и ей станет скучно. Но у нее теперь ключей нет. А звонок можно отключить.
— А Витя? Виктор Сергеевич что скажет?
— А что Витя? — Галина хмыкнула. — Витя скажет: «Ну, вы там сами разбирайтесь, бабы». Ему главное, чтобы его не трогали и футбол не переключали. Я ему сегодня вечером объясню политику партии.
Галина посмотрела на часы. Котлеты дома совсем остыли, жир застыл белой коркой. Придется разогревать. Но на душе было на удивление спокойно.
Она обвела взглядом кухню. Чисто, уютно. На холодильнике магнитики из Турции, где дети были в медовый месяц. На столе — крошки от печенья. Нормальная жизнь.
— Ира, — сказала Галина. — Ты это… в следующий раз, если она придет и начнет про права кричать, ты ей Конституцию цитируй. Статья 25. Жилище неприкосновенно. Действует лучше валерьянки.
Ира слабо улыбнулась:
— Я запомню.
Галина допила чай, встала и поправила юбку.
— Ладно, поеду я. Отца кормить надо, а то он там, небось, с голоду пухнет перед полным холодильником.
Выходя из подъезда, Галина увидела бабу Шуру, которая делала вид, что поливает чахлый фикус на подоконнике первого этажа.
— Чего шумели-то? — невинно поинтересовалась соседка. — Бандиты, что ль?
— Хуже, Александра Ильинична, — бодро ответила Галина, открывая машину. — Родственники.
«Рено» завелся с пол-оборота. Галина включила радио — там пели что-то про «невозможное возможно». Она улыбнулась. Замки сменены, граница на замке, а котлеты… Котлеты — дело наживное. Главное, чтобы в своей квартире ты был хозяином, а не бесплатным приложением к мебели.
