— Четырнадцать тысяч восемьсот рублей? Ты шутишь? В строительном магазине? Глеб, мы же только что оттуда вышли, мы ничего не забыли на кассе!
Телефон в руке Лики завибрировал коротко и зло, как рассерженная оса. Экран высветил очередное списание. Они стояли в пробке на выезде с парковки гипермаркета, в багажнике глухо постукивали пачки кварцвинила, которые они выбирали три часа, до хрипоты споря об оттенке «скандинавский дуб».
Глеб, сжимая руль широкими, мозолистыми ладонями (он терпеть не мог офисную работу, хоть и сидел там ради ипотеки, а в выходные вечно что-то чинил), нахмурился. На переносице у него залегла глубокая вертикальная складка — верный признак того, что он пытается найти логическое объяснение необъяснимому.
— Может, ошибка системы? — предположил он, не отрывая взгляда от красных стоп-сигналов впереди стоящего джипа. — Бывает же, задвоение транзакции.
— Ага, задвоение, — Лика фыркнула, быстро заходя в приложение банка. — Только магазин другой. «Строй-Арсенал» на другом конце города. Глеб, это не ошибка. Это твоя дополнительная карта. Та самая, которую мы, по твоим словам, «потеряли» полгода назад и заблокировали.
— Я блокировал, — голос мужа звучал твердо, но в глазах мелькнуло сомнение. — Я точно помню, что нажал «заблокировать». Или «временно приостановить»… Слушай, я тогда был в запаре с закрытием квартала.
— «Временно приостановить» — это не заблокировать, Глеб! — Лика почувствовала, как внутри закипает холодная, расчетливая ярость. — Кто мог найти карту и пойти в строительный? Вор бы пошел в алкомаркет или купил бы телефон. А тут — обои? Плинтуса?
Она ткнула в экран пальцем, разворачивая детали операции.
— Время: 14:15. Место: «Строй-Арсенал», проспект Мира. Глеб, у кого еще мог быть доступ к твоему пластику?
Глеб молчал ровно три секунды. Потом выдохнул, и воздух с шумом вышел через нос, как у уставшего быка.
— Мама.
Лика замерла. Повисла тишина, в которой было слышно только ритмичное тиканье поворотника.
— Тамара Павловна? — переспросила Лика обманчиво спокойным тоном. — Тамара Павловна, которая утверждает, что живет на одну пенсию и «святой дух», и поэтому мы оплачиваем её коммуналку? Зачем ей стройматериалы на пятнадцать тысяч? Она же говорила, что ремонт — это «от лукавого», и пыль веков ей дороже комфорта.
— Я давал ей карту полгода назад, когда она ложилась на обследование. Помнишь? Чтобы она могла купить лекарства и не ждать, пока я привезу наличку, — Глеб выглядел виноватым, но не жалким. Он просто был мужчиной, который забывает мелочи, пока эти мелочи не превращаются в лавину. — Она сказала, что потеряла её, и я… ну, я думал, что заблокировал.
— Почему твоя мать берет мою кредитку без спроса? Я блокирую карту прямо сейчас, — возмутилась Лика, занося палец над кнопкой в приложении. Это был счет Глеба, но привязан он был к их общему бюджету, который Лика, как финансист с десятилетним стажем, сводила с точностью до копейки.
— Подожди, — Глеб перехватил её руку. Его ладонь была теплой и шершавой. — Не блокируй пока. Если транзакция не пройдет, она может устроить скандал на кассе. Ей станет плохо, подскочит давление, опять «Скорая», опять этот спектакль с валокордином. Давай сначала выясним, что происходит. Мы всё равно едем в ту сторону.
Лика посмотрела на мужа. В его взгляде не было страха перед матерью, скорее усталость человека, который знает, что сейчас придется разминировать бомбу, собранную из старых обид и недосказанности.
— Хорошо. Мы едем к ней. Но если она купила на эти деньги очередной «антикварный» комод с клопами или, не дай бог, решила перестелить полы у себя в той квартире, которую завещала коту… Глеб, я за себя не ручаюсь.
Квартира Тамары Павловны напоминала музей советского быта, скрещенный с библиотекой безумного профессора. В прихожей пахло сушеной мятой, старой бумагой и, почему-то, дорогими французскими духами — контраст, который всегда сбивал Лику с толку.
Тамара Павловна встретила их не в халате и не в стоптанных тапочках. Она была при параде: массивные янтарные бусы, похожие на куски застывшего меда, лежали на груди, седые волосы убраны в строгую прическу, а на плечах — шаль с люрексом. Она выглядела как императрица в изгнании, которая вот-вот отдаст приказ казнить посла.
— Явились, — констатировала она вместо приветствия, пропуская их в коридор, заставленный коробками. — А я как раз чай заварила. С чабрецом. Глебушка, ты похудел. Лика тебя совсем не кормит? Впрочем, сейчас модно быть сушеными, как вобла.
— Мама, мы не на чай, — Глеб не стал разуваться, что для него было верхом бунтарства. — Мы пришли спросить про карту.
Тамара Павловна картинно вскинула брови. Её лицо, сохранившее следы былой, весьма хищной красоты, выразило искреннее недоумение.
— Про какую карту, сынок? Про ту, географическую, что висит у меня в кабинете? Так я её не трогала, висит себе, пыль собирает.
— Про банковскую карту, Тамара Павловна, — вступила Лика. Она знала этот взгляд свекрови: «я — памятник культуры, меня нельзя трогать». — С которой полчаса назад списали пятнадцать тысяч в строительном магазине.
Свекровь поджала губы, превратив их в тонкую нитку. Она медленно повернулась и поплыла на кухню, шурша длинной юбкой.
— Ну, раз уж вы пришли считать копейки, проходите. В дверях о деньгах не говорят — примета плохая. Деньги убегут. Хотя у вас они и так не задерживаются, судя по тому, что вы из-за несчастных грошей примчались через полгорода.
На кухне, среди баночек с неизвестными травами и фарфоровых статуэток, Тамара Павловна села во главе стола.
— Да, я взяла карту. Она лежала у меня в серванте, между томиком Цветаевой и рецептами засолки огурцов. Я думала, она там для того и лежит — на черный день. Или на светлый.
— Мама, это кредитка, — Глеб сел напротив, упершись локтями в липкую клеенку. — Это не твои деньги и даже не мои. Это деньги банка. Ты купила стройматериалы. Зачем? Ты же говорила, что ремонт в этой квартире делать кощунство.
Тамара Павловна вздохнула, поглаживая янтарные бусины.
— А кто сказал, что это мне?
Она выдержала паузу, достойную МХАТа.
— Я помогаю хорошему человеку. Родной крови, между прочим. Не то что некоторые, которые только о своем ламинате думают.
У Лики дернулся глаз.
— Какой родной крови? У вас из родни только Глеб и двоюродная сестра в Воронеже, которая с вами не разговаривает с девяносто восьмого года.
— Зря ты так, Лика. Мир тесен, а родственные связи — это паутина, — Тамара Павловна прищурилась. — Виталик вернулся. Племянник мой. Сын той самой сестры. У него жизнь сложная, судьба поломанная. Жена выгнала, квартиру отобрала, остался мальчик на улице. Купил какую-то каморку в полуподвале, сырость, грибок… Жить негде. Вот я и решила: надо помочь парню пол сделать, да стены утеплить. Не чужой же.
Лика переглянулась с Глебом. Виталика они видели один раз, на свадьбе десять лет назад. Тогда он напился, пытался продать гостям какие-то биодобавки и в итоге уснул в салате.
— Виталик? — переспросил Глеб. — Тот самый, который занимал у нас пять тысяч на «стартап» и исчез? Мам, ты купила ему стройматериалы на наши деньги?
— Не на ваши, а на семейные! — отрезала Тамара Павловна, стукнув ладонью по столу. — Что за мещанство? У вас две машины, квартира, вы вон, в Турцию летали в прошлом году! А у парня ни кола ни двора. Я, как старшая в роду, приняла решение перераспределить ресурсы.
— Перераспределить? — Лика почувствовала, как у неё перехватывает дыхание от наглости этой логики. — Тамара Павловна, это воровство. Обычное, банальное воровство.
— Не смей мне тыкать уголовным кодексом! — взвилась свекровь. — Я тебя, девочка, не для того в семью приняла, чтобы ты мне аудит устраивала! Глеб, скажи ей!
Глеб медленно поднялся. Он был высоким, плечистым, и в маленькой кухне сразу стало тесно. Он не смотрел на мать с обожанием, не смотрел со страхом. Он смотрел с тяжелым разочарованием взрослого человека, который видит, как рушится авторитет родителя.
— Лика права, мам. Это воровство. И дело не в деньгах. Дело в том, что ты считаешь нас ресурсом. Не людьми, а кошельком на ножках. Где эти материалы сейчас?
— У Виталика, — буркнула Тамара Павловна, немного сбавив обороты. Глеб в гневе был похож на своего отца, а того она, при всем своем характере, побаивалась. — Он на машине был. Грузовой.
— Адрес, — коротко бросил Глеб.
— Не дам, — скрестила руки на груди Тамара. — Вы поедите и устроите скандал. Опозорите меня перед племянником. Скажете, что тетка — воровка. Не дам.
— Тогда я пишу заявление в полицию, — спокойно сказала Лика. — О несанкционированном списании средств и хищении карты. Камеры в магазине есть. Виталика твоего найдут за два часа. У него, я так понимаю, биография богатая, ему встреча с полицией не нужна.
Тамара Павловна побледнела. Румяна на её щеках стали выглядеть как клоунский грим.
— Ты не посмеешь… Родню… в тюрьму?
— Я блокирую карту, Тамара Павловна. Прямо сейчас, — Лика достала телефон. — А заявление… Глеб, как думаешь?
Глеб смотрел на мать.
— Адрес, мам. Мы просто заберем материалы. Мы сделаем возврат. И забудем об этом. Но больше никакой помощи. Никаких «перераспределений».
Свекровь молчала минуту. Потом вырвала листок из блокнота, черканула адрес и швырнула его на стол.
— Подавитесь. Жлобы. У парня, может, последний шанс был человеком стать.
Адрес привел их не в полуподвал, а к вполне приличной новостройке на окраине. Двор был заставлен машинами, слышался визг дрелей — дом заселялся.
— Странно, — заметил Глеб, паркуясь. — Для «каморки с грибком» дом выглядит слишком… ипотечным.
Они поднялись на пятый этаж. Дверь была приоткрыта, оттуда тянуло запахом свежей штукатурки и громкой музыкой. Глеб толкнул дверь.
В квартире кипела работа. Но работали не наемные рабочие. Посреди просторной «евродвушки» стоял Виталик — постаревший, обрюзгший, но всё такой же суетливый. Он руководил двумя парнями, которые раскатывали по полу ту самую подложку, купленную час назад.
— О, аккуратнее! Это немецкая, дорогая! — кричал Виталик. — Тетка бабла не пожалела, кладите ровно!
Глеб кашлянул. Виталик обернулся, и улыбка сползла с его лица, как плохо приклеенные обои.
— О… Братан! Глеб! Какими судьбами? Мы тут это… новоселье готовим!
Лика прошла в комнату, цокая каблуками по голому бетону. Она огляделась. Квартира была светлой, с панорамными окнами.
— Неплохо для бездомного сироты, — заметила она. — Виталик, а тетя Тома знает, что это не полуподвал?
Виталик замялся, вытирая руки о грязные джинсы.
— Ну… зачем старой женщине волноваться? Я сказал — беда, она и помогла. Она любит быть спасительницей. Ей это, знаете, эго чешет. А мне тут… ну, на перепродажу взял. Сделаю ремонт по-быстрому, чужими руками, и толкну дороже. Бизнес, понимаешь?
Глеб шагнул вперед. Виталик инстинктивно отшатнулся.
— Бизнес, значит? На пенсию моей матери? И на мои деньги?
— Да ладно тебе! — Виталик попытался включить обаяние. — У тебя ж всё есть. А тётка сама карту сунула. Говорит: «Купи всё самое лучшее, пусть у тебя хоть пол будет царский». Я ж не виноват, что она такая… доверчивая.
Лика увидела в углу стопку чеков и нераспечатанные пачки смесей.
— Глеб, грузи всё обратно, — скомандовала она. — Парни, работа окончена. Материалы краденые. Либо вы помогаете вынести это в машину, либо мы вызываем наряд.
Рабочие переглянулись, бросили инструменты и молча вышли курить на лестницу. Им было всё равно, чья драма, лишь бы не платили неустойку.
Виталик попытался загородить проход.
— Э, вы чего? Это беспредел! Это подарок! Подарок назад не забирают!
— Это не подарок, Виталик, — Глеб подошел к нему вплотную. — Это ошибка транзакции. И сейчас мы её исправим.
Они возвращали товар в «Строй-Арсенале» молча. Глеб таскал тяжелые упаковки, Лика оформляла бумаги на стойке администратора. Девушка-администратор косилась на них с сочувствием — видимо, вид у обоих был такой, будто они только что вернулись с войны.
Когда деньги (за вычетом комиссии банка, но это уже мелочи) вернулись на счет, они сели в машину. На улице уже стемнело.
— Ты заблокировала карту? — спросил Глеб, не заводя двигатель.
— Да. И перевыпустила новую. Виртуальную. Без физического носителя, чтобы ни в каком серванте она больше не материализовалась.
Глеб положил голову на руль.
— Знаешь, что самое противное? Она ведь знала.
— Что знала? — не поняла Лика.
— Мама. Она знала, что Виталик не бедствует. Я у неё в прихожей, на полке под зеркалом, видел рекламный буклет этого жилого комплекса. С пометками её рукой. Она знала, что он квартиру купил. И всё равно решила «помочь».
Лика помолчала, глядя на огни вечернего города.
— Почему?
— Потому что Виталик ей звонит. Жалуется, просит совета, играет в «бедного родственника». Дает ей чувствовать себя главой клана, решалой. А мы с тобой… мы справляемся сами. Мы не просим. Мы для неё — чужие, потому что независимые. Ей не нужно наше благополучие, ей нужна наша зависимость или наша благодарность за её жертвы. А раз мы не нуждаемся, она решила забрать у нас ресурс и отдать тому, кто будет ей в рот заглядывать.
Это было горькое, но точное открытие. Лика положила руку ему на плечо.
— Глеб, ты понимаешь, что теперь мы враги номер один? Она всем расскажет, что мы отобрали у сиротки кусок хлеба.
— Пусть рассказывает, — Глеб выпрямился и завел мотор. — Мне тридцать пять лет, Лика. Я устал быть хорошим сыном за свой счет. Я хочу быть хорошим мужем и хозяином в своем доме. Поехали домой. Нам еще кварцвинил укладывать.
Они ехали домой, и в машине играла какая-то ненавязчивая музыка. Телефон Лики снова пискнул. Пришло сообщение от Тамары Павловны:
«Бог вам судья. Виталик звонил, плакал. Сказал, что вы его унизили. Ноги моей больше у вас не будет. Забудьте номер матери».
Лика показала экран Глебу. Он лишь криво усмехнулся.
— Спорим, через неделю позвонит и скажет, что у неё давление, и надо отвезти её на дачу за вареньем?
— Спорим, — согласилась Лика. — Но карту я ей больше не дам. Даже для аптеки.
Глеб кивнул. В этом жесте не было ни злобы, ни торжества. Только спокойная решимость человека, который наконец-то расставил границы и понял: иногда, чтобы сохранить семью (свою, настоящую, с женой и будущим), нужно уметь сказать «нет» прошлому. Даже если это прошлое носит янтарные бусы и варит самый вкусный, но самый горький чай в мире.
— Заедем за пиццей? — вдруг предложил Глеб. — Я не хочу готовить. И ты не хочешь.
— Давай, — легко согласилась Лика. — Только платишь ты. Со своей карты. Которая теперь только твоя.
Они рассмеялись. И в этом смехе было больше близости, чем за все годы попыток быть «идеальной семьей» для родственников. Душа, как и просили, развернулась — но не от драмы, а от ощущения свободы. Свободы жить свою жизнь, без чужих «перераспределений».
