Потом все говорили, что Женя сошла с ума. Что нормальная женщина так не поступает. Что надо было терпеть, улыбаться, подкладывать ещё пирогов и молчать — как молчат все нормальные снохи, невестки и жёны в приличных семьях.
Но Женя давно перестала беспокоиться о том, что скажут люди. Особенно эти люди.
Роман узнал о произошедшем только на следующее утро — когда его мать позвонила в семь часов и прокричала в трубку что-то про позор, про то, что её сын женился на ненормальной, и про то, что она этого так не оставит. Рома сидел на краю кровати в майке и смотрел в стену с выражением человека, которого ударили чем-то тяжёлым.
— Что ты сделала? — спросил он наконец, когда повесил трубку.
Женя стояла в дверях спальни, держа в руках чашку кофе. Она хорошо выспалась. Первый раз за очень долгое время.
— То, что давно надо было сделать, — ответила она.
И вот тут началось то, что потом она мысленно называла «разговором у обломков».
История, которая привела к этому утру, начиналась не вчера и даже не год назад. Она начиналась, наверное, в тот самый момент, когда Женя впервые переступила порог дома родителей Романа и услышала от его матери Валентины Степановны: «Ну надо же, столичная штучка».
Это было произнесено с улыбкой. С той особенной улыбкой, которую Женя научилась распознавать безошибочно — улыбкой, в которой комплимент и оскорбление свиты в такой плотный клубок, что не разберёшь, где одно, а где другое.
Женя была из хорошей семьи. Не богатой — именно хорошей. Отец — архитектор, мать — преподаватель литературы. Книги на полках до потолка, привычка здороваться с соседями по имени-отчеству, умение пользоваться столовыми приборами так, как положено. Ничего особенного, просто воспитание.
Семья Романа была другой. Не плохой — другой. Провинциальный городок в четырёх часах езды от Москвы, завод, огород, телевизор на кухне. Его отец умер рано, мать тянула троих детей сама, и это был подвиг, который Женя искренне уважала. Рома выбился в люди, перебрался в столицу, выучился, работал. Женя полюбила его именно за это — за умение двигаться вперёд, за спокойную уверенность, за руки, которые умели делать всё.
Но родня осталась там, откуда он вышел. И родня не забыла.
Первые визиты были ещё терпимы. Свекровь приезжала дважды в год, привозила банки с огурцами и авторитетное мнение по любому поводу.
— Шторы надо другие повесить. Эти несерьёзные.
— Зачем столько книг? Пыль только собирают.
— Почему у тебя в холодильнике нет сала? Роме нужно нормально питаться, он мужик.
Женя улыбалась. Женя молчала. Женя говорила «я подумаю» и шла на кухню делать чай, уговаривая себя, что это просто другой человек с другим опытом и другими представлениями о жизни.
Потом появилась сестра Романа — Люба с мужем Геннадием и двумя детьми. Потом тётка — сестра матери, которую все звали просто Тамарой, без отчества, хотя ей было уже далеко за пятьдесят. Потом племянник Кирилл — сын Любы от первого брака, долговязый парень лет двадцати с постоянно бегающим взглядом и привычкой занимать чужие вещи без спроса.
И все они, приезжая в Женину квартиру — именно Женину, купленную на деньги её родителей ещё до замужества, — вели себя так, словно приезжали в пансионат с полным обслуживанием.
Квартира была хорошая. Женя любила её так, как любят место, в котором вырос — хотя выросла она в другом месте, но эту квартиру она обустраивала сама, по крупицам, годами, и каждая вещь в ней была выбрана с умыслом. Вот этот торшер она нашла на блошином рынке и три вечера чистила до блеска. Вот эти полки с книгами она расставляла по системе, которую понимала только она. Вот этот обеденный стол — большой, дубовый, на котором умещались все её гости — был куплен в кредит и выплачен за два года маленькими частями.
За этим столом и разворачивалась каждый раз одна и та же сцена.
Женя готовила. Женя накрывала. Женя разогревала, подкладывала, убирала тарелки и снова подкладывала. А за столом сидели гости и говорили ей, как надо жить.
— Женечка, принеси хлеба.
— Женечка, у тебя есть горчица нормальная, не эта французская?
— Женечка, мы с Геной любим чай покрепче.
«Женечка» произносилось с тем особым уменьшительным ударением, которое означает не ласку, а снисхождение. Так говорят с официанткой, которой хотят дать понять, что она здесь прислуга, а не человек.
— Рома, — говорила Женя вечером, когда гости уходили и она мыла посуду, которую никто не предложил помочь убрать. — Рома, это невыносимо. Я чувствую себя в собственном доме чужой.
— Ну они такие, — отвечал Рома, листая телефон. — Не обращай внимания. Они не со зла.
— Не со зла? Твоя мать сегодня сказала, что я «не умею принимать гостей». В моей квартире. После того как я три дня готовила.
— Она имела в виду что-то другое.
— Что именно?
— Ну… не знаю. Не придирайся к словам.
И разговор заканчивался. Всегда заканчивался так — ничем. Рома умел слушать, но не умел слышать. Или не хотел. Женя так и не поняла, что хуже.
Был один случай, который она особенно запомнила. Тётка Тамара, приехав как-то на майские праздники, прошлась по квартире с видом инспектора и остановилась у книжной полки.
— Это всё читано? — спросила она с недоверием.
— Да, — сказала Женя.
— И зачем?
Женя открыла рот и закрыла.
— Ну, для удовольствия, — сказала она наконец.
— Странное удовольствие, — сказала Тамара. — Лучше бы пирогов больше напекла. Роме нравятся пироги.
— Я тоже пеку пироги, — сказала Женя, чувствуя, как что-то внутри начинает медленно ломаться. — Я делаю много всего. Но я также читаю книги и считаю, что это моё личное дело.
Тамара посмотрела на неё с тем особым выражением, которое говорило: «Ишь ты, характер показывает». И громко позвала с кухни: «Рома! Иди, жена твоя дерзит».
Рома пришёл. Посмотрел на Женю. Посмотрел на тётку. И сказал: «Тамара, да вы не обращайте внимания, она просто устала».
Он извинился за Женю. Перед тёткой, которая только что назвала её книги бесполезными.
Той ночью Женя не спала до утра.
К осени того же года она уже точно знала, что что-то в их с Романом жизни надломлено. Не треснуло — именно надломлено, как ветка, которая ещё держится на волокнах, но уже не выдержит тяжести.
Она пыталась говорить с ним серьёзно. Несколько раз садилась напротив, выключала телевизор и говорила: смотри, вот конкретные примеры, вот конкретные слова, вот что я чувствую. Рома слушал. Кивал. Иногда даже соглашался: «да, мама бывает резковата» или «Тамара, конечно, со своими тараканами». Но когда родня звонила и говорила «мы приедем», он отвечал «конечно, ждём» — не спрашивая Женю.
Однажды она сказала ему прямо: я не хочу, чтобы они приезжали так часто.
Рома посмотрел на неё с таким выражением, словно она сказала что-то неприличное.
— Это моя семья, — сказал он.
— Я знаю. Но это моя квартира.
— Наша квартира.
— Рома. Квартиру купила я. Я не говорю, что это имеет значение в отношениях между нами, но когда твои родственники приезжают сюда и командуют, я хочу, чтобы ты это учитывал.
Он помолчал.
— Ты считаешь, что лучше них? — спросил он наконец тихо.
— Нет, — сказала Женя. — Я считаю, что я хозяйка этого дома.
Разговор опять закончился ничем. Только теперь они ещё несколько дней разговаривали сухо и по делу, как соседи по офису.
Ноябрьский праздник — день рождения Романа — она ждала с тем особым чувством, которое знакомо людям, идущим к зубному врачу. Знаешь, что будет больно. Не знаешь, как долго.
Гости съехались к шести. Мать — Валентина Степановна в новом свитере и с претензиями наготове. Люба с Геннадием и обоими детьми. Тётка Тамара с мужем, который за весь вечер не произнёс ни слова, зато съел за троих. И племянник Кирилл — тот самый, долговязый, который последние полгода каким-то образом ухитрялся уклоняться от армейского призыва, что было шито белыми нитками, но вслух не обсуждалось.
Женя готовилась два дня. Холодец, запечённая утка, три вида салатов, пирог с яблоками — тот самый пирог, который нравился Роме. Она накрыла стол красиво, достала хорошие бокалы, поставила свечи.
Валентина Степановна вошла в комнату, окинула стол взглядом и сказала:
— Маловато для такого стола. Надо было ещё горячего сделать.
Женя улыбнулась. Очень ровно.
— Есть ещё горячее, Валентина Степановна. На кухне.
— А, ну и хорошо. Только ты его не пересоли на этот раз, а то в прошлый раз картошка была — кошмар.
Рома, стоявший рядом, засмеялся. Не со зла — просто так, рефлекторно, потому что мама сказала что-то в своей обычной манере, и он к этому привык.
Женя посмотрела на него. Он не заметил её взгляда.
За столом всё шло по обычному сценарию. Тосты за Романа, разговоры о том, как хорошо жили раньше, замечания в адрес Жени — вежливые по форме и уничижительные по существу. Тётка Тамара рассказала всем, что её соседка Нинка тоже вот вышла замуж за городского, и чем это кончилось. Люба попросила Женю принести ещё хлеба, потом ещё соус, потом спросила, нет ли у неё нормального майонеза, потому что «домашний провансаль невкусный».
Женя ходила на кухню и обратно. Ходила и обратно. Ходила.
Кирилл в какой-то момент встал из-за стола и прошёл в спальню — просто так, без спроса, потому что ему, видимо, захотелось посмотреть, что там. Женя увидела это и почувствовала, как что-то внутри неё перестаёт гнуться и начинает ломаться по-настоящему.
Она вышла в коридор.
— Кирилл, — сказала она ровно. — Это наша спальня. Туда не ходят без приглашения.
Кирилл обернулся с видом человека, которого оторвали от важного дела.
— Да ладно, тёть Жень, я просто смотрю.
— Выйди, пожалуйста.
Из гостиной донёсся голос Любы: «Кирюша, иди к столу». И тут же — тихо, но слышно — голос Валентины Степановны: «Ну вот, не дом, а музей».
Женя постояла в коридоре секунду.
Потом вернулась на кухню. Налила себе холодной воды. Выпила медленно. Посмотрела в окно на ноябрьский двор, на мокрый асфальт, на фонарь, который мигал уже вторую неделю.
И что-то внутри неё встало на место. Не сломалось — именно встало.
Она вернулась в комнату с тарелкой горячего. Поставила на стол. Села на своё место.
Ужин продолжался ещё час. Тосты, разговоры, смех. Роман был доволен — он любил, когда вся семья вместе, и не замечал, или не хотел замечать, что жена за весь вечер почти не произнесла ни слова.
Когда гости начали подниматься из-за стола — кто за курткой, кто в уборную перед дорогой, кто просто разминая ноги — Женя встала и сказала:
— Подождите, пожалуйста.
Голос у неё был спокойный. Именно этот спокойный голос потом все вспоминали как самое страшное.
Все остановились.
— Я хочу сказать кое-что, прежде чем вы уйдёте.
Рома смотрел на неё с лёгким удивлением. Валентина Степановна — с лёгким раздражением. Кирилл тянул куртку.
— Пока не оплатите мой труд, из-за стола не выйдете, — произнесла Женя..
В комнате стало очень тихо.
— Что? — сказал Рома.
— Я провела два дня на кухне, — сказала Женя всё тем же ровным голосом. — Я купила продукты. Я приготовила. Я накрыла стол. Я убирала тарелки и подкладывала, и ходила за хлебом, и за соусом, и за майонезом, которым вам нравится. Я сделала всё, что делает хозяйка. Я также выслушала комментарии о моей картошке, о моих шторах и о том, зачем мне книги. Это тоже входит в стоимость.
— Женя, — сказал Рома тихо и как-то сдавленно. — Что ты делаешь.
— Я выставляю счёт. — Она достала телефон. — Здесь мой номер карты. Пожалуйста, переведите. Поровну — я разделила на всех взрослых.
— Ты с ума сошла, — сказала Люба.
— Женечка, — начала Валентина Степановна голосом, в котором угроза была завёрнута в ласку, как нож в тряпочку. — Ты, конечно, шутишь…
— Нет, — сказала Женя. — Если не переведёте — я вызову полицию. За нарушение порядка. — Она посмотрела в сторону Кирилла. — Мне кажется, Кирилл не очень хочет разговаривать с полицейскими прямо сейчас.
Кирилл побледнел. Куртка выпала у него из рук.
Тётка Тамара посмотрела на племянника. Люба — тоже. Геннадий впервые за вечер проявил интерес к происходящему.
— Как ты смеешь, — начал было он, но Тамара положила ему руку на рукав и сказала быстро, вполголоса: «Помолчи».
Рома стоял посреди комнаты и смотрел на жену. На его лице было выражение, которое Женя видела у него только однажды — когда он узнал, что его отец умер. Выражение человека, у которого земля уходит из-под ног.
— Женя, — сказал он. — Это же семья.
— Я знаю, — сказала она. — Это твоя семья. И это моя квартира. Этим двум мирам давно следовало познакомиться.
Никто не вызвал полицию. Потому что никто не стал проверять, блефует ли она.
Первой заплатила Тамара — молча, с лицом человека, жующего лимон. За ней — Люба. Геннадий протянул деньги наличными, и Женя взяла их без слова. Валентина Степановна переводила долго — демонстративно долго — с трясущимися руками, и при этом смотрела на сына. Но Рома молчал.
Кирилл заплатил первым из всех — быстро, не глядя, дрожащими пальцами набирая сумму в телефоне.
Гости уходили молча. Никто не попрощался с Женей. Валентина Степановна в дверях обернулась к сыну и сказала: «Рома, ты знаешь, где мы живём». Это звучало как приглашение и как приговор одновременно.
Дверь закрылась.
Рома стоял в прихожей и смотрел на закрытую дверь.
— Зачем ты это сделала? — спросил он наконец.
— Потому что по-другому не работает, — сказала Женя. Она уже убирала со стола — методично, спокойно, как человек, который принял решение и теперь просто делает то, что нужно делать.
— Ты унизила мою мать.
— Твоя мать говорила мне, что я не умею готовить. В моей квартире. После того как я два дня стояла у плиты.
— Она… она так говорит. Она всегда так говорит. Это не со зла.
— Рома. — Женя поставила стопку тарелок на кухонный стол и обернулась к нему. — Я говорила тебе об этом много раз. Много раз просила встать на мою сторону. Хотя бы единожды. Не выгонять их, не ругаться с матерью — просто сказать: подожди, это дом Жени, давай уважительно. Ты ни разу этого не сделал.
— Я не хочу конфликтовать с семьёй.
— Я твоя семья тоже. — В её голосе не было крика. Это было хуже крика. — Или нет?
Он молчал.
Женя посмотрела на него долгую секунду. На этого человека, которого она любила — любила за спокойную уверенность, за умение двигаться вперёд, за руки, которые умеют всё. Человека, который умел замечать всё, кроме того, что происходило с ней.
— Рома, — сказала она. — Я прошу тебя пожить какое-то время у матери. Или у Любы. Или где хочешь.
Он поднял на неё взгляд.
— Ты выгоняешь меня?
— Я прошу тебя уйти. Мне нужно время подумать. Нам обоим нужно время подумать. — Она помолчала. — Ты хороший человек, Рома. Ты умный и добрый, и я не сомневаюсь, что ты любишь меня. Но ты не встал на мою сторону ни разу. Ни разу за три года. И я не знаю, как с этим жить дальше.
— Женя…
— Пожалуйста. Не сейчас. Просто уйди сейчас.
Он ушёл той же ночью. Взял сумку, молча собрал то, что было нужно на несколько дней. В дверях обернулся.
— Я люблю тебя, — сказал он.
— Я знаю, — ответила Женя. — Я тоже. Но этого, оказывается, недостаточно.
Дверь закрылась второй раз за этот вечер.
Женя домыла посуду. Убрала стол. Выбросила остатки праздника в мусорное ведро.
Потом прошла в комнату, включила торшер — тот самый, с блошиного рынка, — и взяла с полки книгу. Ту самую полку, которую тётка Тамара называла источником пыли.
За окном мигал фонарь. Асфальт блестел от осенней сырости.
Женя открыла книгу и стала читать. В своей квартире.
Ей было спокойно.
Это было новое чувство.
