— Дашенька, а что это у тебя тут за бумажка на комоде лежит? Список покупок?
Ой, а зачем тебе такой дорогой крем? Я вот в журнале читала, что обычное оливковое масло ничуть не хуже, а даже и лучше для кожи.
И морщины разглаживает, и натуральное оно…
Даша замерла посреди спальни. Она только что вышла из душа, обернутая в полотенце, и меньше всего ожидала увидеть в своей комнате свекровь, сосредоточенно изучающую листок с ее личными записями.
— Ольга Юрьевна, почему вы вошли без стука? — голос Даши дрожал от едва сдерживаемого гнева. — Я же переодеваюсь.
— Ой, да ладно тебе, Даш, чего я там не видела? — Ольга Юрьевна даже не подняла головы, продолжая вертеть в руках квитанцию из клиники. — Мы же женщины, все свои.
А это что? Ты анализы сдавала? А почему мне не сказала?
Я бы тебе посоветовала врача в третьей поликлинике, там такая чудесная женщина работает, Зинаида Петровна, она еще Пашеньку моего в детстве лечила…
— Положите, пожалуйста, на место, — Даша сделала шаг вперед и буквально вырвала листок из рук свекрови. — Это мои личные дела. И я прошу вас, в сотый раз прошу: стучитесь, когда заходите к нам.
— Ну чего ты сразу ершишься, как ежик? — Ольга Юрьевна обиженно поджала губы, но из комнаты не ушла. Напротив, она по-хозяйски присела на край незаправленной кровати. — Я же как лучше хочу.
Вижу — вещь лежит, думаю, вдруг важное что-то, потеряешь еще.
А порядок в комнате надо поддерживать, Дашенька. Паша любит, когда все на своих местах…
Вот я вчера заходила, пока вы гуляли, пыль на полках протерла. А то дышите этим…
— Вы заходили в нашу комнату, когда нас не было? — взвилась Даша.
— Ну а как же? — свекровь искренне удивилась вопросу. — Я же мать, да и я в своем доме.
Кто еще о вас позаботится, если не я? Вы же как дети малые, все раскидываете…
— Это наша комната, Ольга Юрьевна. Наше личное пространство!
— Да какое там пространство, — отмахнулась свекровь. — Мы — одна семья.
Кстати, что вы решили с выходными?
Я подумала, нам надо всем вместе поехать на дачу к тете Люсе. Она звала, сказала, что у нее как раз малина поспела.
— Мы никуда не поедем, — отрезала Даша, пытаясь натянуть одежду под пристальным взглядом свекрови. — У нас были другие планы.
— Какие такие планы? Опять по торговым центрам шататься? — Ольга Юрьевна недовольно хмыкнула. — Лучше бы ребенком занялись.
Темочке свежий воздух нужен, а не этот ваш городской смог. Я уже и Паше сказала, он вроде не против.
— Вы уже обсудили это с моим мужем за моей спиной?
— Почему сразу за спиной? Мы за завтраком поговорили, пока ты спала.
Он сказал, что если ты не будешь капризничать, то поедем.
Даша глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. Но не получилось.
Когда она только переехала к Паше, поначалу все было хорошо. Ольга Юрьевна встретила ее пирогами, улыбками и бесконечными рассказами о том, какой Паша замечательный сын.
Даша тогда еще настояла, чтобы они брали «бедную одинокую женщину» с собой в кино или в парк — ей было свекровь жалко.
А теперь все изменилось.
— Мам, опять? — под одеялом заворочался Паша. — Я же просил тебя, дай нам собраться спокойно.
— Пашенька, а я вот Даше говорю про дачу. Ты же не передумал? — Ольга Юрьевна тут же расцвела в улыбке, поворачиваясь к сыну.
— Мам, я сказал «посмотрим». Даш, ты чего такая хмурая?
— Того, Паша. Того, что твоя мама опять читает мои бумаги и решает за нас, где мы проведем субботу, — Даша резко застегнула молнию на джинсах.
— Ой, ну началось… — Паша вздохнул, встал и поплелся к шкафу. — Мам, выйди, пожалуйста. Мы сейчас оденемся и выйдем завтракать.
— Да я уже все накрыла! Оладушки стынут, — Ольга Юрьевна поднялась, наконец, с кровати. — И не злись ты так, Даша.
От злости молоко пропадает, а ты еще кормишь. Я в твои годы…
— Ольга Юрьевна! — вскрикнула Даша.
Свекровь, наконец, вышла, что-то неодобрительно бормоча себе под нос про «нынешнюю молодежь». Дверь за ней, разумеется, осталась приоткрытой.
— Паш, это невыносимо, — прошептала Даша, глядя на мужа. — Она везде! Давай съедем, пожалуйста. Давай снимем квартиру, хоть однушку на окраине, лишь бы отдельно!
— Даш, ну опять ты за старое, — Паша достал чистую рубашку. — Мы же договорились: копим на свое.
Снимать — это выбрасывать деньги в трубу, по сорок тысяч в месяц дяде отдавать? Тебе этих денег не жалко?
— Мне своего здоровья жалко! Психического! — Даша подошла к нему вплотную. — Ты понимаешь, что я ее ненавижу? Меня трясет, когда она заходит.
Она вчера Темочке дала облизывать ложку после своего чая. Я ей сто раз говорила: не надо так делать! У нее бактерии, у ребенка иммунитет слабый…
— Да она без задней мысли, она ж его любит! Он ее единственный внук…
— Это мой сын, Паша! Мой! Она не слышит меня, она просто игнорирует все, что я говорю.
Она вчера маме моей звонила, жаловалась, что я ее «не слушаюсь», представляешь?
Как будто я девочка-подросток, а не взрослая женщина, жена и мать.
— Даш, ну мама такой человек. Недалекая, бестактная, но она добрая. Она же нам помогает. И с Темой сидит, когда нам надо уйти.
— Я лучше вообще никуда ходить не буду, чем оставлять его с ней! — Даша села на стул. — Она же все делает по-своему. Я прошу не кутать — она надевает на него три кофты. Я прошу не давать сладкое — она сует ему сушки в сахаре. Она берет измором, понимаешь? Долбит и долбит в одну точку, пока я не сдамся, лишь бы она замолчала.
— Ладно, я поговорю с ней еще раз, — пообещал Паша, хотя оба знали, что эти разговоры ни к чему не приводят.
Ольга Юрьевна уже вовсю хлопотала у плиты.
— Ой, Темочка проснулся! — всплеснула руками Ольга Юрьевна, услышав кряхтение из радионяни. — Бабушка сейчас придет, мой золотой, мой сладенький!
Даша дернулась, чтобы встать, но свекровь уже вихрем пронеслась мимо.
— Я сама! — Даша почти бегом бросилась в детскую, обогнав свекровь в дверях. — Я сама его умою и переодену, Ольга Юрьевна. Идите завтракайте.
— Ну чего ты, Даш? Мне же в радость, — свекровь попыталась протиснуться следом. — Ты и так всю ночь не спала, небось.
Иди, попей чаю, я Темочку причешу, кофточку ему выберу потеплее. А то тут вечно сквозняки, простудите ребенка.
— Не надо кофточку, в комнате двадцать три градуса, — Даша решительно взяла сына на руки.
Малыш, сонный и теплый, прижался к ее плечу.
— Ой, ну конечно, двадцать три! У тебя на термометре одно, а по полу-то дует. У него же ножки совсем ледяные, посмотри! — Ольга Юрьевна бесцеремонно схватила Тему за ступню. — Ой-ой-ой! Как ледышки! Паша! Ты посмотри, у твоего сына ноги синие!
Павел, стоявший в дверях, только вздохнул:
— Мам, не начинай. Нормальные у него ноги.
— Нормальные? Да ты в его возрасте уже в шерстяных носочках бегал, я сама их вязала, — женщина обиженно поджала губы и сложила руки на груди. — Ладно, делайте что хотите. Мое дело — предупредить.
Только потом не бегайте ко мне, когда у ребенка сопли по колено будут.
Она вышла из комнаты, демонстративно громко шаркая тапками.
Через пятнадцать минут, когда Даша с Темой на руках зашла на кухню, Ольга Юрьевна уже сидела во главе стола, разливая чай.
— Садись, Дашенька, ешь, — она пододвинула к ней тарелку с горой оладьев, с которых стекало масло. — А то бледная совсем, смотреть страшно. Как из Бухенвальда.
— Спасибо, я не хочу оладьи, — тихо сказала Даша, доставая из холодильника йогурт. — Я же говорила, мне нельзя жирное. У Темы сразу высыпает на щеках.
— Ой, глупости какие! — Ольга Юрьевна всплеснула руками. — Придумывают врачи эти ваши диеты, лишь бы лекарства продавать.
Я Пашеньку кормила всем подряд с трех месяцев: и борщом, и кашей на цельном молоке. И посмотри, какой богатырь вырос!
— Мам, — Паша оторвался от телефона, — Даше виднее, что ей есть.
— Виднее, конечно, — свекровь ядовито улыбнулась. — Только вот ребенок у нее плачет по ночам. Может, потому и плачет, что голодный?
Молоко-то у тебя, небось, пустое, Даша. Одной водой питаешься. Вот, Темочка, на, возьми сушечку…
— Не надо! — Даша перехватила руку свекрови с куском баранки, обсыпанной сахаром. — Я просила не давать ему ничего со стола.
— Да это же просто сушка! Он ее деснами помусолит, зубки почешет. Ну что ты за мать такая, все запрещаешь? Бедный ты мой сиротка, при живых-то родителях…
— Паш, — Даша посмотрела на мужа.
— Мам, хватит, — Паша отодвинул тарелку. — Давай договоримся: в нашей комнате не хозяйничать, без стука не входить и ребенка без разрешения не кормить. Мы же это обсуждали неделю назад!
Ольга Юрьевна вдруг замерла.
— Значит, вот как? — голос ее дрогнул. — Мать уже и слова сказать не может? В своем собственном доме я — лишняя?
Я всю жизнь тебе отдала, Пашенька. Одного тебя растила, копейку к копейке складывала, чтобы у тебя эта квартира была. Чтобы ты в тесноте не жил.
А теперь я «хозяйничаю»?
— Мам, ну при чем тут это…
— Нет, ты договори! — она прижала платок к глазам. — Я для вас — и приготовить, и убрать, и с ребенком посидеть, чтобы вы в кино сходили.
А мне в ответ — «не лезь», «не корми», «стучись». Может, мне вообще из комнаты не выходить? Или сразу на кладбище собраться, чтобы место не занимать?
Даша смотрела на этот спектакль, чувствуя, как ее подташнивает.
— Ольга Юрьевна, никто вас не гонит, — устало произнесла Даша. — Мы просто просим соблюдать границы.
— Границы? — свекровь резко отняла платок от лица. — Ты границы в моей квартире установила?
Дашенька, ты когда сюда заезжала, я тебе слова плохого не сказала. Приняла как родную. Вещи твои расставляла, когда ты с работы приходила.
А ты теперь мне про границы талдычишь?
— Вот именно об этом я и говорю! — сорвалась Даша. — Зачем вы трогали мои вещи? Почему вы вчера читали мою записку на комоде?
— Я порядок наводила! Она лежала не на месте, я думала — мусор. Глянула, чтобы не выбросить важное.
И что я там увидела? Запись к психологу? Тебе деньги девать некуда, Даша? Паша на двух работах убивается, а ты по психологам ходишь?
Рассказываешь им, какая мать у мужа плохая?
— Вы прочитали мою личную запись, — медленно, по слогам произнесла Даша. — И теперь меня же в этом упрекаете?
— Да если бы ты была нормальной, тебе бы психологи не были нужны! — Ольга Юрьевна заорала. — Ты же со мной не разговариваешь! Сидишь в своей комнате как бирюк. Ребенка мне не даешь.
Я вчера подошла, хотела Темочку обнять, а ты его сразу в коляску и в сторону. Ты меня за кого держишь? За мон..стра? За прокаженную?
— Я держу вас за человека, который не понимает слова «нет»! — Даша тоже сорвалась, не обращая внимания на то, что Тема начал хныкать. — Вы везде!
— Ой, посмотрите на нее! — свекровь картинно схватилась за сердце. — Паша, ты слышишь? Она меня выживает.
Она хочет, чтобы я в могилу раньше срока легла. Вот она, благодарность…
— Так, все! — Паша резко встал. — Прекратите обе! Я на работу. Мам, выпей валерьянки.
Даша, успокойся, пожалуйста. Вечером поговорим.
— Мы не вечером поговорим, Паша! — крикнула Даша ему в спину. — Мы сейчас говорим!
Но входная дверь уже захлопнулась. Ольга Юрьевна тут же перестала плакать. Она молча встала, взяла тарелку Паши и начала ее мыть.
— Я все равно добьюсь своего, Даша, — тихо, не оборачиваясь, произнесла она. — Ты здесь временная, а я — мать. И Паша меня не бросит.
Он знает, кто о нем по-настоящему заботится. А твои капризы… Пройдут. Родишь второго — и сразу дури в голове меньше станет.
Даша сжала кулаки. С нее хватит! Или они съезжают, или она подает на развод.
Супруги сняли небольшую двухкомнатную квартиру на другом конце города. Было тяжело, денег катастрофически не хватало, а Паше пришлось взять дополнительные смены.
Ольга Юрьевна первые три месяца обрывала телефоны, имитировала сердечные приступы и даже один раз подкараулила Пашу у работы, но он не сдался.
Через год они наконец-то накопили на первый взнос и купили свою квартиру. Ольга Юрьевна теперь заходит к ним только по приглашению, раз в месяц.
Она все так же пытается давать советы и критиковать еду, но Даша просто улыбается в ответ — ведь теперь у нее есть свой дом, где правила устанавливает только она.
