Елена Викторовна стояла на кухне и с остервенением натирала морковь. Морковь была старая, вялая, купленная в сетевом магазине «у дома» по акции, но другой сейчас было не достать — до пенсии оставалась неделя, а кредитка уже жалобно пищала, умоляя о пощаде.
— Лен, ну хватит уже тереть, ты сейчас терку в пыль сотрешь, — голос дочери, Оли, звучал глухо, будто из бочки.
Оля сидела на табуретке, кормила грудью трехмесячного Павлика и выглядела так, как выглядит любая молодая мать, у которой муж «ищет себя», а свекровь — ищет недостатки. То есть — замученной, бледной и с дергающимся глазом.
— Я не тру, я медитирую, — буркнула Елена Викторовна, смахивая оранжевую стружку в миску. — И вообще, Оля, почему у нас опять майонез закончился? Я же просила Виталика купить большую пачку.
— Он забыл. Он о высоком думал, мам. У него проект горит.
— Проект у него горит… — Елена Викторовна фыркнула. — У него задница горит, потому что сроки вышли, а денег как не было, так и нет. Ладно, проехали. Сегодня праздник, Павлуше три месяца, придет Она. Надо, чтобы всё было прилично. Чтобы не сказала потом, что мы её сына голодом морим.
Она — это Изольда Карловна. Свекровь. Женщина, которая носила свое имя как орден, а фамилию мужа — как траур по утраченным возможностям. Изольда считала себя потомственной аристократкой, хотя Елена Викторовна, проработавшая тридцать лет в архиве городской администрации, прекрасно знала: никаких Карлов в роду у Изольды не было. Был дед Кирилл из-под Рязани, который в тридцатые годы удачно сменил метрику. Но кто ж ей скажет?
— Мам, она опять начнет про «породу», — вздохнула Оля, перекладывая сытого Павлика на плечо. — Я не выдержу. В прошлый раз она сказала, что у Павлика уши «пролетарские».
— А ты ей скажи, что уши — это единственное, что в нашей семье умеет слушать, в отличие от её сына, — Елена Викторовна вытерла руки полотенцем. — Всё, иди переоденься. Халат сними, надень то платье в горошек. И Виталика пни, пусть хоть носки с дивана уберет. Аристократия едет, надо соответствовать…
Изольда Карловна появилась ровно в два часа дня. Она не вошла — она вплыла в узкий коридор «двушки», которую Елена Викторовна с таким трудом разменяла после смерти мужа, чтобы у молодых был свой угол.
Свекровь была в шляпе. В помещении. В хрущевке с потолками два пятьдесят. Это выглядело так же уместно, как рояль в трамвае.
— Фу, какой спертый воздух! — вместо «здравствуйте» заявила Изольда, обмахиваясь кружевным платочком. — Оленька, деточка, ты что, совсем не проветриваешь? Ребенку нужен кислород, а не запах… что это? Щи?
— Это борщ, Изольда Карловна, — Елена Викторовна вышла из кухни, поправляя передник. — Свежий. Садитесь за стол, пока не остыл. Виталик, возьми у мамы пальто.
Виталик, зять, выскочил из комнаты, на ходу застегивая рубашку не на ту пуговицу. Он был высоким, худым и каким-то весь «не от мира сего». Работал он дизайнером-фрилансером, что в переводе на язык Елены Викторовны означало «сидит дома, пялится в монитор и ждет, когда рак на горе свистнет». Денег в семью он приносил ровно столько, чтобы хватило на интернет и банку растворимого кофе. Основную лямку тянула Оля (до декрета) и сама Елена Викторовна со своей пенсии и подработки корректором.
— Мама, осторожнее, тут порог! — засуетился Виталик.
— Я вижу, сын. Я еще не ослепла, хотя в этой темноте немудрено, — Изольда прошла в комнату, оглядывая накрытый стол так, словно это была не праздничная трапеза, а место преступления.
Стол, надо сказать, ломился. Елена Викторовна, несмотря на финансовую яму, расстаралась. Холодец (варила ночь, ноги гудели), оливье (колбасу брала хорошую, «Докторскую» ГОСТ, а не ту бумажную гадость), селедка под шубой, запеченная курица с картошкой. Даже икру красную купила — маленькую баночку, по акции, но все же.
— Ну-с, — Изольда Карловна села во главе стола (кто бы сомневался). — Показывайте наследника. Надеюсь, он хотя бы перестал кричать по ночам? Виталику нужен отдых, у него тонкая душевная организация.
Оля вынесла Павлика. Малыш, в нарядном голубом комбинезончике, пускал пузыри и с интересом смотрел на бабушкину шляпу.
Изольда прищурилась. Она не потянулась к внуку, не сюсюкала. Она его изучала. Как энтомолог изучает жука, который вдруг оказался не того цвета.
— Хм, — выдала она. — Щеки какие… мясистые.
— Нормальные щеки, — вступилась Оля, садясь рядом с мужем. — Врач сказал — идеальный вес.
— Врач… — пренебрежительно махнула рукой Изольда. — В районной поликлинике сидят коновалы. Вот у нас, у Потоцких (это была фамилия её первого мужа, с которым она развелась через год, но фамилию оставила как трофей), дети всегда были утонченные. А этот… какой-то он… простоватый.
Елена Викторовна, разливая компот, стиснула графин так, что побелели костяшки пальцев. «Спокойно, Лена, — сказала она себе. — Не убий. Тебе еще ипотеку за дачу выплачивать. В тюрьме не платят»…
Обед шел своим чередом. Изольда Карловна ела с аппетитом, который никак не вязался с её разговорами о «высоком». Куриная ножка исчезла в её недрах за две минуты. Холодец был раскритикован («мало чеснока, Леночка, это же антибиотик, надо думать о здоровье»), но съеден до последней ложки.
— А почему икра такая мелкая? — вдруг спросила она, намазывая бутерброд слоем масла толщиной в палец. — Это горбуша? Фи. Кета благороднее.
— Какая была, Изольда Карловна, — Елена Викторовна улыбнулась улыбкой акулы. — Цены нынче кусаются. Кстати, о ценах. Виталик говорил, вы обещали помочь с коляской? У старой колесо отваливается.
Виталик поперхнулся компотом.
— Я? — Изольда картинно вскинула брови. — Виталик, ты что, не объяснил теще ситуацию? У меня сейчас временные трудности. Ремонт в ванной. Итальянская плитка, знаете ли, стоит как крыло… кхм, очень дорого. Я не могу позволить внуку ездить в дешевке, а на хорошую пока нет свободных средств. Пусть пока дома сидит, полезнее.
— На балконе гуляем, — тихо сказала Оля.
— Вот и чудно! — обрадовалась Изольда. — Свежий воздух без выхлопных газов.
Елена Викторовна положила вилку. Звук удара металла о тарелку прозвучал как гонг перед боем.
— Изольда Карловна, — начала она вкрадчиво. — Плитка — это святое. Но Виталик третий месяц не платит свою часть коммуналки. Мы с Олей тянем всё. Может, вы, как бабушка, хотя бы памперсы купите?
— Лена! — взвизгнула Изольда. — Как вам не стыдно говорить о деньгах за столом? Это моветон! Виталик — творец! Ему нужно вдохновение, а вы его заземляете своими памперсами!
В этот момент Павлик, сидевший на руках у Оли, громко и смачно срыгнул. Прямо на скатерть.
— Вот! — торжествующе указала перстом Изольда. — Желудок слабый. Генетика. Я же говорила, Оля, тебе нельзя есть капусту. Ты травишь ребенка своим молоком.
— Я не ем капусту! — у Оли на глазах заблестели слезы.
— Ешь, я видела кочерыжку в ведре! — припечатала свекровь и потянулась за третьим куском торта…
Напряжение за столом сгущалось, как кисель, который передержали на огне. Виталик сидел, уткнувшись в тарелку, и делал вид, что узор на скатерти — это самое интересное, что он видел в жизни. Елена Викторовна медленно пила чай, просчитывая в уме варианты: выгнать сватью сейчас или дать доесть торт?
И тут Изольда Карловна, сытая и оттого еще более ядовитая, решила нанести решающий удар. Она внимательно посмотрела на Павлика, которого Оля вытирала салфеткой. Малыш, почувствовав внимание, улыбнулся беззубым ртом и наморщил нос.
Изольда замерла. Её глаза расширились.
— Постойте-ка, — громко сказала она, перекрывая звон ложечек. — А почему у него нос картошкой? И глаза… какие-то серые, водянистые. У Виталика глаза карие! И у меня карие! И у деда Кирилла были карие!
Она обвела всех победоносным взглядом и выдала ту самую фразу:
— Этот ребенок на нашу породу не похож! Нагуляла, наверное?
Повисла тишина. Такая плотная, что было слышно, как у соседей сверху работает стиральная машинка на отжиме.
Оля побледнела так, что стала сливаться со стеной. Виталик поднял голову и открыл рот, но звука не издал.
— Что вы сказали? — переспросила Елена Викторовна. Голос её был спокойным, но в нем звенела сталь.
— Что слышали! — Изольда не собиралась отступать. — Я давно подозревала. Виталик у нас — голубая кровь, интеллигенция, тонкая кость. А этот… крепыш. Кулацкий типаж. Оля, признавайся, кто он? Сосед? Или тот курьер, что пиццу носил? Я всегда знала, что в тихом омуте…
Оля заплакала. Виталик вскочил:
— Мама, перестань! Это мой сын!
— Сядь, Виталий! — рявкнула мать. — Ты слепец! Тебя обманули, подсунули чужое семя, а ты и рад кормить! Я требую экспертизу! Я не позволю, чтобы наследство Потоцких (квартира в хрущевке и коллекция фарфоровых пастушек) досталось бастарду!
Елена Викторовна медленно встала. Она подошла к серванту. Нет, она не достала оттуда фамильное серебро, чтобы запустить им в гостью. Она достала старый, потрепанный фотоальбом в бархатной обложке.
— Значит, экспертизу? — спросила она, кладя альбом на стол. — Порода, говорите? Голубая кровь?
— Не смейте менять тему! — взвизгнула Изольда.
— А я и не меняю. Я уточняю, — Елена Викторовна открыла альбом. — Видите ли, Изольда Карловна, я человек дотошный. Профдеформация. Когда Оля за Виталика замуж выходила, я навела справки. Ну, чтобы знать, какие наследственные болезни ждать.
— Как вы смели копаться в моей биографии?! — Изольда побагровела.
— В общедоступных архивах, дорогая. В общедоступных. Вот, взгляните.
Елена Викторовна положила перед сватьей черно-белую фотографию 1980 года. На ней была запечатлена молодая, пышная девушка (явно Изольда) в обнимку с коренастым, широколицым парнем в рабочей робе. Парень улыбался во весь рот, и нос у него был… да-да, именно той самой «картошкой».
— Это кто? — спросила Елена.
Изольда молчала. Её лицо пошло пятнами.
— Это же Коля, тракторист из совхоза «Заря», — ласково продолжила Елена Викторовна. — Ваша первая любовь, Изольда Карловна. Вы тогда на практике были, в педучилище учились. А замуж вы вышли за Потоцкого уже через три месяца после возвращения. Беременная.
— Это ложь! — прохрипела свекровь. — Это фотошоп!
— В восьмидесятом году? — усмехнулась Елена. — Но самое интересное не это. Посмотрите на уши Коли. Видите? Левое ухо чуть ниже правого и мочка такая… специфическая. Раздвоенная.
Все посмотрели на фото. Уши у тракториста Коли были действительно примечательные.
— А теперь, — Елена Викторовна подошла к зятю и бесцеремонно оттянула его волосы. — Виталик, повернись к маме профилем.
Виталик послушно повернулся. У него было точно такое же ухо. Раздвоенная мочка. Один в один.
— Ой, — сказала Оля, перестав плакать.
— И у Павлуши, кстати, такая же мочка намечается, — добила Елена Викторовна. — Так что, Изольда Карловна, порода-то наша. Вернее, ваша. Тракторная. Крепкая, рабочая порода. Никаких профессоров и графов там и близко не лежало. Виталик — копия своего биологического отца. И Павлик в него пошел.
Изольда Карловна сидела, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на лед. Её легенда, которую она строила тридцать лет, рухнула за одну минуту под тяжестью архивной справки и одной старой фотографии.
— Виталик… — прошептала она. — Не слушай её. Она всё врет.
— Мам, — Виталик впервые за вечер посмотрел на мать прямым взглядом. Он потрогал свое ухо. — Мам, а ведь дядя Коля к нам приезжал, когда я маленький был. Ты говорила, он просто знакомый, сантехник… Он мне еще деревянную лошадку вырезал.
Изольда Карловна встала. Шляпа съехала набок.
— Ноги моей здесь не будет! — заявила она, но в голосе уже не было былого величия. — Вы… вы хамы! Мещане!
Она схватила сумочку и, не попрощавшись, выбежала из квартиры. Дверь хлопнула так, что с полки упала фарфоровая кошка, но, к счастью, не разбилась…
В комнате повисла тишина. Но теперь она была другой — легкой, звенящей.
— Мам, — Оля посмотрела на Елену Викторовну с ужасом и восхищением. — Ты правда это знала? Про тракториста?
— Да знала, конечно, — Елена Викторовна села на стул и наконец-то вытянула гудящие ноги. — Город у нас маленький, Оля. У меня подруга в загсе сорок лет сидит. Там такие санта-барбары в архивах, что бразильские сериалы отдыхают.
— А почему ты раньше молчала? — спросил Виталик. Он выглядел растерянным, как человек, который всю жизнь думал, что он эльф, а оказался хоббитом.
— А зачем? — пожала плечами теща. — Какая разница, кто отец, если человек хороший? Твой отец, Виталик, говорят, золотые руки имел. Технику любую чинил с закрытыми глазами. Может, поэтому ты в компьютерах разбираешься, а не в поэзии Серебряного века, как мама хотела.
Виталик криво усмехнулся.
— Значит, я не «голубая кровь»?
— Ты — нормальная кровь, Витя. Красная. С гемоглобином, надеюсь, всё в порядке, — Елена Викторовна подвинула к нему тарелку с остывшим мясом. — Ешь давай. Тебе семью кормить. И кстати, раз уж мы выяснили, что ты из «рабочей династии», может, хватит ждать вдохновения и найдешь нормальную подработку? У нас кран течет вторую неделю. Гены должны проснуться.
Виталик посмотрел на тещу, потом на жену, потом на сына, который мирно спал на руках у Оли, причмокивая во сне.
— Я найду, Елена Викторовна. Честно. Мне тут предлагали верстку каталога для строительного магазина. Я отказывался, думал — не мой уровень. А теперь… раз уж я сын тракториста…
— Бери, — кивнула Елена. — Деньги не пахнут. А пахнут только неоплаченные квитанции ЖКХ.
Вечер закончился спокойно. Оля укладывала Павлика, Виталик мыл посуду (сам вызвался, видимо, зов предков сработал, или просто совесть проснулась). Елена Викторовна сидела на кухне, пила остывший чай и смотрела в темное окно.
Она не стала говорить детям, что фотографию тракториста она нашла не в архиве, а просто вытащила из старого альбома самой Изольды, когда помогала той с переездом пять лет назад. Изольда тогда хотела выбросить «старый хлам», а Елена, как истинный архивариус, всё сохранила. На всякий случай.
«Вот и пригодилось, — подумала она, откусывая кусочек шоколадной конфеты, которую спрятала от сватьи. — Никогда не знаешь, какой скелет в шкафу окажется самым полезным в хозяйстве».
Телефон пиликнул. Пришло сообщение от банка: «Списание за кредит. Остаток на счете: 154 рубля».
Елена Викторовна вздохнула. Завтра надо будет придумать, что сварить из половины курицы и банки горошка. Но это будет завтра. А сегодня враг разбит, территория зачищена, а зять, кажется, наконец-то начал превращаться в мужчину.
— Нормальная порода, — вслух сказала она, прислушиваясь к шуму воды в ванной. — Вытянем. Куда мы денемся.
Она выключила свет на кухне и пошла спать. Завтра был новый день, новые цены в магазинах и новая жизнь. Простая, без пафоса, но своя.
